Расписание

24.02

Пн

25.02

Вт

26.02

Ср

09:00 - Утреня. Часы с молитвой Ефрема Сирина.

Мысли великих

Читай Евангелие с крайним благоговением и вниманием. В нем не сочти ничего маловажным, малодостойным рассматривания. Каждая йота его испущает луч жизни. Пренебрежение жизни - смерть.

Игнатий Брянчанинов

Книга Иова

Иов 1-2

Одна из самых знаменитых библейских книг, книга Иова заметно отличается от остальной ветхозаветной письменности и по жанру, и по содержанию. Это книга-притча, размышление о человеческой жизни как таковой, без прямой связи с контекстом Священной истории. Многие, в том числе весьма авторитетные толкователи считали книгу Иова исторической и даже пытались точно определить время и место ее действия. Нельзя исключить, что легенда, подвергнутая неизвестным автором серьезной литературной обработке, и в самом деле имеет историческую основу. Однако с точки зрения содержания самой книги важно, что ее герой – человек вообще, знающий Бога не по данному избранному народу Откровению, а по внутреннему духовному опыту.

Насколько можно судить по внутрибиблейским свидетельствам и тексту самой книги, легенда о многострадальном Иове была известна в ветхозаветной среде с глубокой древности; аналогичные предания есть и в литературе околобиблейских народов. Время написания книги Иова весьма спорно. Действие книги происходит в патриархальный период, задолго до Синайского завета – к этому или несколько более позднему времени многие (преимущественно древние) толкователи относят и написание книги. Современные исследователи, тем не менее, считают книгу Иова написанной в конце 5-го века до Р.Х. Если принимать эту точку зрения, современными книге Иова следует считать вторую половину книги Захарии, книгу Иоиля и всю обширную литературу «мудрых Израиля». Стилистически близкая последней, книга Иова заметно отличается от нее по смыслу и интонации. Содержательно автору книги Иова значительно ближе авторы второй половины книги Захарии и книги Экклезиаста. Как и Экклезиаст, автор книги Иова в первую очередь думает о смысле жизни отдельного человека, о личной трагедии и личных отношениях с Богом. Это – серьезный аргумент в пользу того, что книга Иова написана именно в 5-м веке до Р.Х., после проповеди великих пророков и под их влиянием.

Сам по себе сюжет книги достаточно прост: в ней рассказывается о благополучном праведнике, который в одночасье теряет все, чем обладал – богатство, семью и здоровье. К страдальцу приходят его друзья, которые пытаются утешить Иова и вместе с ним осмыслить происшедшее. В конечном итоге Сам Творец вмешивается в события и избавляет Иова. За верность и терпение он вознагражден возвращением ему всего утраченного. Основная поэтическая часть книги содержит беседы Иова с друзьями; сюжетная канва излагается в написанных прозой прологе и эпилоге.

Первые строки книги изображают Иова благочестивым и благополучным. Читая их, важно помнить, что традиционная ветхозаветная религиозность предполагала наличие прямой связи между праведностью и благополучием, грехом и несчастьем. Ветхозаветные авторы не знали идеи загробного воздаяния; посмертная участь человека представлялась подобной анабиозу: в Шеоле «мертвые ничего не знают, и уже нет им воздаяния, потому что и память о них предана забвению» (Еккл. 9:5). Автор намеренно изображает в прологе идиллическую картину: Иов праведен, и поэтому богат и благополучен. Но эта идиллия далека от подлинной жизни, она – лишь теоретическая стартовая точка повествования. Настоящая жизнь полна необъяснимого страдания, когда праведность не бывает вознаграждена. Еще пророк Аввакум задавал Богу вопрос о причинах такой несправедливости; пример Иеремии и других пророков, да и вся история плена подтверждала его актуальность; Экклезиаст с горечью признавал невозможность ответить на этот вопрос путем рассуждений.

В парадигме прямой зависимости праведности и земного благополучия происхождение зла и страдания праведника невозможно объяснить, и поэтому автор книги Иова изображает странный диалог между Богом и сатаной. У современного читателя (думаю, и у древнего тоже) эта сцена вызывает жгучие вопросы. Сатана клевещет на Иова, утверждая, что тот верен Богу только благодаря тем дарам, которыми Творец наделил его. И Создатель, чтобы опровергнуть эти измышления, дозволяет сатане лишить Иова всего, чем Иов обладает по милости Бога. Сам Иов оказывается при этом «пешкой», игрушкой сатаны и… Бога, Который отнимает от Иова свою руку, нимало не заботясь о том, каково будет Иову перенести это. Для современного человека это настолько не соответствует представлению о Боге как о любящем Отце, что нередко становится причиной колебаний в вере. Дочитав до 12-го стиха, люди в ужасе закрывают книгу, страшась заглянуть дальше. Поэтому важно помнить, что книга Иова является литературным произведением, к тому же написана до Воплощения Сына Божьего.

И вот Иов в один день лишается всего: гибнут его сыновья и дочери, в которых он, по представлениям Ветхого завета, только и мог надеяться иметь продолжение своей жизни, словно дым, исчезает все его богатство. Но в бедствии Иов хранит терпение. Тем самым подтверждается, что не ради выгоды он благословляет Бога. Многие ли из людей способны были бы сохранить верность и не возроптать в подобной ситуации? Но сатане и этого оказывается мало: он утверждает, что если поразить самого Иова, он отвернется от Бога. Господь соглашается и на это испытание, и Иов поражен проказою, причиняющей ему страшные мучения. И снова у читателя возникает вопрос: а почему Бог согласился испытывать Иова? Имеет ли Он право на это? Согласен ли читатель чтить такого Бога, и не напоминает ли Он ему кровожадных ваалов? В любом случае, нужно ли Всеведущему Богу проверять человека?

Но это – вопросы читателя. Автор книги смотрит на страдание своего героя не со стороны, и для него актуален совсем другой вопрос: а зачем вообще нужна жизнь, если она исполнена страдания? «Похули Бога и умри», предлагает Иову его жена. Весьма важно, что благословение Бога и хула на Него отделяют жизнь от смерти. Но Иов проявляет непостижимое смирение, соглашаясь принимать от Бога доброе и злое. Именно это смирение Иова дает ему основание сетовать на свою участь и требовать справедливости. Ведь по сюжету книги Иов не знает о клевете сатаны на него и о том, что Бог согласился испытать Иова, чтобы решить спор с сатаной. Так и в жизни причины несчастий часто остаются неизвестными человеку; тем более сокрыт от него смысл его страданий. Как Иов, мы можем только жаждать объяснения, искать причины и смысл страдания. Не то, чтобы от этого становилось легче – конечно, нет. Но с пониманием причины и смысла можно хоть как-то жить. В противном случае человек ощущает себя игрушкой в руках высших сил, для которых он ничего не стоит. Вот поэтому книга Иова, кроме всего прочего, становится провозвестием библейского персонализма.

Иов 3

Первая речь Иова, в которой он проклинает свое появление на свет, звучит как итог тех нечеловеческих мук, которые он переживает. Иов сожалеет о том, что появился на свет, он не хочет такой жизни, которая выпала на его долю. Жизнь для него имеет смысл, если в ней есть хоть что-то хорошее; сплошное безысходное страдание делает жизнь бесцельной. Зачем я появился на свет, спрашивает Иов, и говорит, что смерть для него лучше такой жизни. В смерти нет ни света, ни радости, там вообще ничего нет – но для Иова смерть не является утратой, потому что он уже утратил все, что у него было. Для него смерть – как дарование покоя, отношение к ней определяется не тем, что в ней нет жизни, а тем, что со смертью прекратятся страдания.

Прожитая Иовом долгая и счастливая жизнь, столь неожиданно пресекшаяся по неизвестным ему причинам, обесценивается обрушившимся на него страданием. Читая плач Иова, важно помнить слова пролога о том, что Иов до конца остался верен Богу и не возроптал. Его сетования – не столько протест против страдания, сколько жажда понимания того, что с ним происходит. Зачем была нужна его жизнь? Понимание этого, обретение смысла означало бы для Иова, что его судьба в руках Творца. Отсутствие ответа на его вопль тем трагичнее, что оно влечет за собой потрясение самой основы его бытия: сомнение в благости Всемогущего.

Иов говорит о том, что путь его темен («закрыт» в Синодальном переводе), он видит происходящее только изнутри своего страдания. Если и есть в нем какой-то высший смысл, для Иова он недостижим, потому что он – только человек. Таким образом, он заперт в своей муке; об этом идет речь во второй половине стиха: «Бог окружил <Иова> мраком» (Синодальный перевод), «затвори бо Бог окрест его», по точному выражению славянского текста. Иов не утверждает напрямую, что Бог – причина его страданий (хотя это предполагают его слова в прологе); но Бог устроил жизнь так, что для Иова нет ни выхода, ни смысла.

Иов 4

В ответ на плач Иова о бессмысленности жизни, исполненной непереносимого страдания, его друзья, после долгого молчания, решаются говорить к нему. Для читателя важно заметить, что пролог сообщает нам: друзья Иова молча сидели рядом с ним, разодрав свои одежды. Это делает их сострадание настоящим, а речи их – не легковесными. Начиная свое слово, первый друг Иова, Елифаз, сожалеет о том, что его слова могут причинить Иову новую боль, но все же решается говорить. Он опирается на то, что и сам Иов поддерживал страдальцев в трудную минуту, принося им слово правды и утешения.

Смысл того, что говорит Елифаз, одновременно правдив и ужасен. В ночном видении было ему откровение о том, что нет человека, который бы мог сравниться с Богом по своей чистоте и непорочности. Это так; лишь один Бог совершенен. Среди людей не найдется никого, кто был бы праведен – об этом неоднократно говорится в Священном Писании, и духовный опыт любого нормального человека подтверждает это. Даже Ангелы, слуги Всемогущего, не могут сравниться с Ним в праведности.

Аксиоматическое утверждение, что все люди – грешники, приводит Елифаза к выводу, что все погибающие (а люди смертны все до одного) погибают за свои грехи. Елифаз предлагает Иову вспомнить, видел ли он когда-нибудь по-настоящему невинного страдальца. Елифаз предполагает, что ответ может быть только отрицательным. Однако необходимо заметить, что логика Елифаза ущербна. Каждый страдалец, безусловно, является грешником. Однако отсюда еще не следует, что он страдает за свои грехи и, следовательно, сам виноват в своих мучениях. Впрочем, ветхозаветные богословы и мыслители привыкли думать именно так.

Так или иначе, Елифаз говорит о том, что страдание есть плод собственных грехов человека, и никто в мире не страдает безвинно. Нечестие вызывает гнев Бога на человека, и поэтому Он ниспосылает грешнику наказание. Иов, считающий себя праведным, просто заблуждается на свой счет. На самом деле он тоже виноват перед Богом, и потому должен каяться и смиренно принимать наказание. Причина его страдания – его грех, смысл страдания – воздаяние и исправление.

Иов 5

Продолжая свою речь к Иову, Елифаз говорит о бессмысленности сетований. Просто излияние скорби ничего не меняет, и никому от этого не становится легче. Вместо этого Елифаз предлагает Иову обратиться к Богу как единственной надежде. Тот самый Бог, Который, по мнению Елифаза, карает Иова за неведомые преступления, – единственная надежда несчастных. «Он причиняет раны, и Сам обвязывает их», – говорит Елифаз. Образ как будто заимствован из книги пророка Иезекииля, где Бог говорит о том, что Он (точнее говоря – Мессия, о Котором Бог говорит «Я Сам») будет перевязывать раны Своих овец. Однако Иезекииль свидетельствует о том, что Бог будет врачевать раны, которые причинили Его овцам их неверные пастыри и их собственная греховность. Для пророка была бы невозможна мысль о том, что Бог сам карает, и Сам утешает страдающих.

В самом деле, если Он карает человека за грехи, то зачем же утешать его – справедливость (по крайней мере, в человеческом ее понимании) требует, чтобы виновный понес всю тяжесть наказания. Если же Бог Сам дарует утешение и уврачевание страдающему, то зачем же было Ему причинять эти страдания? Сразу вспоминается фраза из фильма «Ирония судьбы»: «Сам сломаю, сам и починю…».

Но для Елифаза невозможно мыслить иначе: он воспитан в библейской уверенности, что все, совершающееся на земле, совершается по воле Единого Бога. Об этом же говорится и в прологе книги, где Бог соглашается на предложение сатаны испытать Иова. Духовная свобода человека и рабство греху, требующее Избавителя, не входят в систему понятий Елифаза; тем более невозможно ему представить парадоксальное сочетание всевластия Творца и свободы человека.

Такова первая попытка Елифаза оправдать Бога и обвинить Иова при помощи богословской теории. Эта теория вполне стройна, и во многих случаях достаточна для объяснения людских страданий. Но вот беда: она никак не соотносится с переживаниями Иова. Во-первых, совесть Иова не обличает его, и он вопрошает о причинах своих страданий. Во-вторых, реальная человеческая боль едва ли вообще может быть ослаблена холодными богословскими построениями. Наконец, и это самое главное, только в теории, в рассуждении о других людях, можно признать, что страдание может что-то исправить. Так люди воспитывают своих детей, рабов и собак. А Бог?

Иов 6

В ответе Иова на слова Елифаза, который начинается в 6-й главе, выявляется вопиющее несоответствие того, о чем говорил Елифаз и того, что переживает Иов. Иов воспринимает происшедшее с ним как несправедливость, превышающую его способность переносить несчастье. Он говорит, что его страдание безмерно, что оно перевесило бы морской песок. Если смотреть на страдающего человека отстраненно, как смотрит на Иова Елифаз, то сказанное, конечно, выглядит поэтическим преувеличением, эмоциональным и неуместным. Но в том-то и дело, что Иов говорит правду. Переживаемое человеком страдание и впрямь безмерно. Ведь страдание – это смерть в миниатюре, потому что именно в смерти человек лишается всего, даже надежды. А Иов действительно по сюжету книги лишается абсолютно всего, кроме самой жизни. Таким образом, автор создает ситуацию, когда Иов переживает смерть – но рассказывает об этом, обсуждая с друзьями – и с читателем – происходящее с ним. И как смерть безмерно ужасна по сравнению с жизнью, так безмерно и подлинное страдание. Положение Иова особенно непереносимо потому, что он вынужден усомниться в справедливости Бога. Только со стороны Елифазу может казаться, что страдание Иова – свидетельство того, что Бог «работает» над его душой, исправляя его. Иову, напротив, кажется, что Бог его покинул. Это-то и есть самое страшное: «Боже, Боже мой, для чего ты оставил меня?».

Даже смерть, если бы Всемогущий соблаговолил ниспослать ее Иову, была бы для последнего избавлением и, одновременно, знаком того, что Бог помнит о нем. Иов восклицает: «я крепился бы в моей беспощадной болезни», если бы только мог надеяться на то, что Бог положит предел его страданию… Но и этой надежды у него нет. Может ли тварь вынести то, что Бог забывает ее? Не волей ли Творца держится весь мир? Для Библии очевидно, что все, о чем Бог «забывает», перестает существовать. Но Иов не перестал существовать, он брошен на произвол судьбы.

В контексте того, как мучительно бытие Иова, разговор о его грехах, возмездии и исправлении просто неуместен. Забытость Богом – слишком непереносима, она была бы непоправимым крахом отношений человека с Создателем. Автор книги исходит из библейских представлений о том, что Бог абсолютно иноприроден тварному миру, что Он бесконечно выше его. В масштабе величия Всемогущего человеческие грехи должны были бы выглядеть игрушечными, особенно когда речь идет о праведном Иове. Привычные нам, современным верующим, слова о безмерности людских прегрешений справедливы лишь потому, что нам дано откровение о самоотверженной любви Бога к людям. Перед лицом этой любви предательство, в самом деле, чудовищно. Но Иов (и автор книги) живет в ином духовном контексте. Он рассчитывает в первую очередь на справедливость Творца – и поэтому его страдание должно быть соразмерно «игрушечности» его вины перед Создателем. Это значит, в первую очередь, что наказание должно быть соразмерно и масштабу вины, и масштабу самого наказываемого – если рассуждать в терминах Елифаза. Но для Иова его мучение соразмерно не ему, Иову, слабому и жалкому – скорее, оно соразмерно… Самому Богу. «Есть ли во мне помощь для меня», вопрошает Иов. Сама постановка вопроса подразумевает, что на такой вопрос только Бог мог бы ответить положительно. Но Бог, по представлениям ветхозаветного (и тем более, внебиблейского) мира чужд земным переживаниям людей. Таким образом, то, что происходит с Иовом, открывает бессилие богословских теорий вроде той, которую автор книги вложил в уста Елифаза.

Об этом и говорит Иов в заключительных стихах 6-й главы. Он надеялся на сострадание друзей, но обманулся. Вы испугались, – говорит Иов друзьям, – и поэтому говорите то, что говорите. Укажите, в чем вина, которая могла бы быть справедливой причиной таких страданий – и я буду раскаиваться! Но это невозможно, потому что подлинное страдание разрушает человеческие представления о справедливости и соразмерности. Только сильный и благополучный человек может думать, что закон Божий справедлив. В настоящем страдании человек становится младенцем, который ищет укрыться на руках Отца.

Иов 7

Сетуя на свою участь, Иов обращает к Богу пронзительные слова о том, какова на самом деле человеческая жизнь. Седьмая глава начинается плачем Иова о жизни, которая на всем своем протяжении отравлена предстоящей смертью. Дни человека, спрашивает Иов, не то же ли, что дни наемника? Как труд наемника ограничен сроком, и он ждет окончания работы, так и человек всю свою сознательную жизнь ждет ее окончания. И как раб, сжав зубы, стремится довершить свой непосильный подневольный труд, так Иов влачит свои дни, ожидая облегчения. Это очень точное сравнение: человеческое восприятие устроено так, что прекращение страданий – единственное положительное, что мы находим в смерти. А когда жизнь наполнена страданием до краев, то смерть в самом деле становится освобождением.

Открывающее седьмую главу сетование Иова важно сравнить с «утешительной» речью Елифаза, пытавшегося объяснить страдание Иова тем, что таким образом Бог исправляет его грехи. Иов до предела полно проживает настоящее, несмотря на то, что в его настоящем моменте – одна мука. Теория, которую выдвигает Елифаз, напротив, уводит дух и мысль человека из настоящего: теоретический грех, за который карает человека десница Всевышнего, – в непоправимом прошлом; исправление, к которому Бог ведет человека, – в отдаленном и призрачном для человека будущем. В настоящем теория кары-исправления оставляет только страдание. Утоление последнего должно, в теории, заключаться в том, чтобы увести мысль от настоящего момента в прошлое и будущее. Но в том-то и дело, что жизнь человека происходит только «здесь и сейчас», в настоящем. Иов глубоко осознает это, и он взывает о правде и ясности, которые нужны ему именно «здесь и сейчас».

В жизни человека есть три вещи, которые невозможно переживать ни в прошлом, ни в будущем, но только в настоящем. Это любовь, страдание и молитва. И поэтому Иов не рассуждает о причинах и следствиях, он молится. Его молитва исполнена глубокой правды; такая молитва возможна только в удивительной близости Незримого. Иов просит Бога вспомнить о краткости его дней. Он взывает к Богу, чтобы Бог снизошел к его малости, принимая эту малость без ропота. Сильный и правдивый дух Иова, не сломленный даже неисчислимыми страданиями, принимает умаленность человека пред Богом как данность. В целом это характерно для библейской веры, но совсем не характерно для человеческой психологии вообще. Мы слишком сильно стремимся к величию, слишком стремимся «оставить след» на земле, чтобы смиренно принимать непревзойденное величие Творца. Иов свободен от этого желания «наследить»; его скорбь о мимолетности жизни выражается не в поисках земного величия, а в молитве: «не буду же я удерживать уст моих…»

Иов сетует, но не ропщет; даже походящая на ропот по форме, его молитва бесконечно далека от ропота. Он изливает пред Богом свою скорбь, и это несмотря на то, что для Иова (как и по сюжету книги), несчастье постигло его именно по воле Творца. Но Бог – один, и поэтому кроме Него просто некому излить человеческую боль. Большинство людей в подобной ситуации отворачивается от Бога; верность Иова выражается в том, что именно у Бога он ищет справедливости.

«Разве я море… что Ты поставил надо мною стражу?» – восклицает Иов. Разве соразмерно мучение человека его собственной малости? Нет уже сил жить, потому что преодоление страдания не по силам человеку. Что я такое, что Ты столько ценишь меня? Если и вправду, как говорит Елифаз, Ты наказуешь меня и хочешь исправить меня, стою ли я такого внимания? Отступи от меня! Иов ощущает непереносимую разницу масштабов человека и Бога; так Исайя восклицает: «Горе мне, я погиб!.. ибо глаза мои видели Царя, Господа Саваофа!»; так Петр молит: «выйди от меня, Господи, ибо я человек грешный». В словах «Отступи от меня» звучит не просьба к Богу, чтобы Он удалился; в этих словах выражается исповедание величия Божия и малости человека.

В молитве Иова с очевидностью выявляется, насколько теория кары и исправления не соответствует предстоянию реального человека реальному Богу. «Что я сделаю Тебе, страж человеков!», какое огорчение может бессильный человек принести Всемогущему? В этих возмутительных для благочестивых друзей словах Иов прикасается к великой истине веры; таинственным ответом на это могут быть слова Господа, сказанные через пророка Михея: «Народ Мой! что сделал Я тебе и чем отягощал тебя? отвечай Мне» (Мих. 6:3). Предательство любви Творца действительно является причиной Крестного страдания, которое человек причиняет Богу; но Иов-то в это неповинен, он предан Богу и в благе, и в скорби.

Подлинность веры и духовного опыта Иова подтверждается тем, что он находит брешь в теории кары и исправления. Настоящий живой Бог не таков, как думает Елифаз; для настоящего Бога характерна способность прощать. И поэтому Иов молит Его: «для чего бы не простить мне греха…» Почему же не простить меня, ведь я вот-вот исчезну!

Иов 8

Речь и молитва Иова, который обращается к Богу как к живому Существу, способному понять его, возмущает его друзей. Им кажется, что Иов недостаточно благоговеет перед Всевышним. Поэтому ответ Вилдада звучит заметно жестче, чем первая речь Елифаза. «Долго ли ты будешь говорить так? – слова уст твоих бурный ветер!», восклицает Вилдад. Точнее всего было бы перевести эту фразу современным жаргонным выражением «гнать пургу». Суть упрека Вилдада Иову в том, что слова последнего кажутся Вилдаду неосновательными и разрушительными. Неужели Иову кажется, что Бог может быть неправ, ведь Он всегда прав, «по определению»! Если Елифаз говорил о законе, согласно которому грех наказывается страданием, то Вилдад рассуждает в обратном направлении: если сыновья Иова пострадали, значит они согрешили пред Богом. Если сам Иов невиновен, то пусть помолится – и Бог немедленно умиротворит его. Рассуждение Вилдада почти дословно следует сказанному Богом через пророка Иезекииля о личной ответственности людей: дети не отвечают за грехи родителей, а родители – за грехи детей (Иез. 18:1-24). Это можно рассматривать как аргумент в пользу того, что книга Иова была написана позже эпохи плена, когда действовал Иезекииль. Кроме того, и это гораздо важнее, суть слов Вилдада повторяют насмехающиеся над Распятым Христом иудеи: «уповал на Бога; пусть теперь избавит Его, если Он угоден Ему» (Мф. 27:43). Внешне непогрешимая, позиция Вилдада, таким образом, не имеет отношения к жизни, в которой все гораздо сложнее.

Не находя новых (по сравнению с Елифазом) богословских аргументов, Вилдад обращается к статистическому аргументу: «так было всегда». «Спроси у прежних родов», взывает он к Иову, и приводит поэтическое описание гибели нечестивцев. Вилдад как будто не слышал того, что говорил Иов в двух предыдущих главах; поэтому он, как может, пытается поддержать в Иове хоть какой-то оптимизм. «Все будет хорошо», говорит Вилдад. Какие немощные и пустые слова, и как часто нам просто нечего больше сказать в такой ситуации!

Иов 9

Отвечая на упрек в пренебрежении величием Божьим, Иов исповедует Бога всемогущим и непостижимым, – но не так, как его друзья. Для них Бог велик – и далек. Для Иова Бог близок настолько, что слава Его опаляет ресницы; от близости Бога тает сердце и затворяются уста. В своем ответе Вилдаду Иов говорит о величии и, что не менее важно в библейском контексте, единственности Бога. В известном смысле близость Бога к человеку является для Иова проявлением и следствием Его единственности. Десница Всемогущего во всем, и от Него нет суда и защиты.

Иов соглашается с тем, что Бог не поддерживает руки злодеев и не отвергает непорочного; для Иова это теоретически верно. Практически же величие Божье таково, что оправдаться пред Ним невозможно. Ни один человек не вышел бы правым на суде Вседержителя, ни один человек не может противостоять Ему. Даже самые сильные из людей не добьются того, чтобы быть признанными правыми; тем более Иов ничего не может ответить Богу на обвинения. Таким образом, Иов не меньше своих друзей укоренен в библейском учении о всеобщности человеческого греха.

Но автор книги Иова, в отличие от большинства людей, обладает редкой духовной смелостью, и поэтому он вкладывает в уста Иова удивительно глубокие выводы из того, что было сказано. Ведь если, согласно библейским представлениям, «все согрешили и лишены славы Божьей», то оправдываться бессмысленно. Вилдад говорил Иову о том, что Бог не отвергает непорочного. Но, коль скоро непорочных нет и быть не может, так ли уж правы перед Богом были те, на чей пример ссылается Вилдад? По какому принципу отбираются те, к кому Он благоволит и против кого ополчается? Для Иова это весьма важно, потому что он не знает, за что восстал против него Бог. Если бы Он противостал всему человеческому роду – это было бы понятно; если бы Он закрывал бы глаза на все грехи, то это тоже было бы понятно, хотя и дико. Но жизнь наталкивает Иова на мысль о произволе Творца; и смириться перед произволом гораздо сложнее, чем перед справедливостью.

Но библейская вера, сокрытая в сердце Иова, не склонна признавать Бога главным на основании того, каков Он. Скорее, наоборот: Иов принимает единственность и величие Бога как неоспоримый исходный факт. Доверие к Его благости для Иова – не причина веры, а следствие. Теперь это чаще всего не так; современному человеку для сознательной веры требуются доказательства, что Бог достаточно хорош для него. Иов же не столько рассуждает о том, каков Бог, сколько живет перед лицом Его. Он не менее своих друзей убежден в неправоте любого человека пред Богом: он говорит, что не поверил бы, если бы Бог ответил на голос человека, зовущего его на суд. Этим словам Иова следует сопоставить тот факт, что в конце книги Бог все же отвечает ему. Но Иов не рассчитывает на это, поэтому он обращается к мольбе: «буду умолять Судию моего». Он молит о справедливости, потому что ему кажется, что он стал жертвой произвола (собственно, по сюжету книги, так оно и есть).

Оправдываться бессмысленно, говорит Иов в заключительной части 9-й главы, и потому, что невозможно стать чистым, и потому, что Бога не призовешь на суд. Нет никого, кто превзошел бы Бога силой, поэтому некому рассудить между Ним и человеком. Если бы был возможен некий посредник, у Иова была бы надежда. Но этого нет, и никто не заступится за Иова, – таков смысл последнего стиха, весьма невразумительного в Синодальном переводе.

Иов 10

В мольбе о справедливости, которую Иов обращает к Вседержителю, неожиданно становится видна надуманность и недостаточность объясняющей человеческое страдание теории кары и исправления. Если вдуматься, оказывается, что она просто недостойна Единого истинного Бога, потому что умаляет Его величие. Так, по крайней мере, думает автор книги, по воле которого Иов восклицает Богу: «не обвиняй меня, скажи, за что Ты со мною борешься». Иов не видит в своем страдании смысла для себя; может быть, для Бога есть этот смысл? Может быть, тем самым Бог достигает каких-то Своих целей? Что хорошего для Бога в страдании Иова, какой в этом смысл для Него Самого? «Хорошо ли для Тебя, что Ты угнетаешь?» – спрашивает Иов. Ведь человек – дело рук Божьих, и ничто в человеке не тайна для Всемогущего. Особенно непереносимо для Иова, что он страдает в то время, как нечестивые благоденствуют. Зачем это нужно Богу? Неужели Ему свойственная примитивная человеческая мстительность?

Сами вопросы Иова в 10:2–7, в сущности, риторические; они с очевидностью подразумевают отрицательный ответ. Однако, чтобы задать их, требуется известное мужество. Очевидно, что Бог – не человек, и Он смотрит иначе. Но тогда чего же Он добивается?

Иов напоминает Богу, что Он Сам сотворил его – и Сам губит его. Какой в этом смысл, и не лучше ли было вовсе не сотворять Иова? Он просит дать ему возможность прийти в себя перед смертью, потому что воспринимает происходящее как погоню Бога за собой, как борьбу Бога с человеком. Иов говорит, что если он виноват – Бог заметит и осудит его, но и если Иов прав, ему не доказать этого. Для чего Богу бороться с прахом? И зачем живет человек, ценность которого для его Создателя столь ничтожна? Ответить на эти вопросы возможно только зная о том, что настанет день, когда Сам Бог воплотится и станет человеком. Только это придает существованию человеческого рода неотменимый смысл. Но для Иова это – тайна, и потому он не видит смысла в своей правоте, и потому для него единственная перспектива – смерть.

Иов 11

Вступая в дискуссию с Иовом, третий его друг, Софар, сразу начинает упрекать Иова. Пустословием называет он его требования справедливого суда. Происшедшее, по мнению Софара – еще большая милость Божья, потому что Иов, по мнению Софара, заслуживает куда худшего. Требуя справедливости, требуя объяснения причин своих страданий, Иов требует невозможного – личных отношений с Богом, что является, по мнению Софара, недопустимым посягательством на величие Творца. В самом деле, с какой стати Всемогущему нисходить до человека, почему Он должен давать ему отчет в своих действиях?

Далее автор вкладывает в уста Софара слова о непостижимом, превосходящем всякое разумение величии Бога. Очень правильные слова… Софар говорит, что Иов не может «исследованием найти Бога», буквально эти слова означают «выследить Бога». Отрицательный ответ очевиден; в эпоху написания книги он был поставлен и решен Экклезиастом. Но Софар не слышит того, что говорит Иов: Иов не пытается Бога найти, он зовет Его и просит ответа. Это одна из главных проблем книги. Обыкновенный страдающий человек жаждет, чтобы Бог открыл ему Себя и Свою волю. Эта потребность Иова радикально выходит за рамки Ветхого завета, где Откровение было уделом немногих избранных, судей и пророков. Заповедь Божья доступна и близка человеку, говорит Второзаконие. Заповедь является в Ветхом завете своеобразным посредником между Богом и человеком; об этом позже подробно будет говорит апостол Павел в послании к Римлянам. Но, судя человека по уставам Вседержителя, заповедь отдаляет их друг от друга. Этого-то не может перенести Иов, и эта удаленность, напротив, очень устраивает его друзей. Они так бурно возмущаются тем, что Иов ищет ответа Бога лично ему, так единодушно считают это кощунством, что выдают тем самым свою неправоту.

Софар, Елифаз и Вилдад считают, что раз Иов страдает, значит он виноват, и никакая другая логика им не нужна. Для автора книги, однако, важно, что Иов готов принимать от Бога и благо, и несчастье – но только непосредственно от Бога. Для Иова важно в первую очередь то, что Бог – личность, которой подобен человек. Для его друзей в Откровении Ветхого завета, напротив, важно, что Бог бесконечно велик, высок и далек от них. Если Он приблизится – это может нарушить весь их духовный уклад. Несколькими столетиями позже такие же «друзья Иова» будут говорить Иисусу из Назарета: «что Он так богохульствует? кто может прощать грехи, кроме одного Бога?» (Мк. 2:7). А нуждающиеся в Боге, как Иов, будут говорить об Иисусе: «Был Свет истинный, Который просвещает всякого человека, приходящего в мир» (Ин. 1:9).

Иов 12

Теоретические представления друзей Иова о Боге и мироустройстве непоколебимы, поскольку не касаются реальной жизни; жизнь должна подстраиваться под них, а не наоборот. Софар уверен в своей правоте, и если Иов не удовлетворяется ею – тем хуже для Иова. В ответ на упреки Софара Иов обличает его самодовольство: разве только вы мудры, говорит он друзьям. Друзья не способны разделить трагедию Иова, потому что она не касается их самих. Автор книги Иова, сам принадлежащий к традиции «мудрых Израиля», в словах Иова в начале 12-й главы подвергает сомнению саму мудрость: «и у меня есть сердце, как у вас; не ниже я вас». В Евангелии Господь Иисус Христос употребляет очень точное выражение «ключ разумения» (Лк. 11:52). Друзья Иова считают, что ключ разумения, т.е. право мыслить, принадлежит только тем, кто следует заведенному порядку. В сущности, они исходят из того, что Откровение уже в полной мере получено и осмыслено ими. Поэтому они отказывают Иову в праве размышлять о жизни и взывать к Богу иначе, как в рамках их мудрости. Иов же, напротив, настаивает на том, что его человеческое достоинство уже само по себе дает ему это право. Ключ разумения принадлежит всякому человеку, потому что он живет и страдает, – полагает Иов. В этой дискуссии чувствуется дыхание поздней послепленной эпохи, когда нарастает противоречие между сторонниками закона как преграды между Богом и людьми и «чающими утешения Израилева».

Друзья упрекают Иова в том, что он пренебрегает величием Бога и дистанцией между Ним и Иовом. Но это неправда, отвечает Иов; он исповедует Бога Вседержителем, Сотворившим все. Но в своем гимне Всемогущему Иов в первую очередь говорит о Его силе, о Его власти над миром и судьбами людей. Перед Богом умолкает всякий язык мудреца и властителя, потому что никто не может постичь Его разумом. Только Он воистину премудр, только Его божественный разум способен проникнуть во все тайны бытия. Сходные мотивы мы встретим в раннехристианских гимнах, например – в Флп.2:9–11; перейдут они и в литургическую практику Церкви.

Иов 13

Итак, повторяет Иов, он не меньше своих друзей преклоняется перед величием Всемогущего, но именно поэтому он и требует суда над собой. Иову не нужны объяснения, которые придумывают его друзья – он хочет прямого разговора с Богом, непосредственной встречи с Ним. Он упрекает друзей за то, что они взяли на себя роль адвокатов Бога и защищают Его от вопля страдальца. Зачем было так препираться за Него, если мудрость и могущество Его столь очевидны? Эти слова Иова в первую очередь важны тем, что мы читаем их не в какой иной книге, а именно в Священном Писании. Попытки своих друзей объяснить причины и смысл страдания Иов называет обманом, потому что в страдании нет и не может быть смысла: Бог не сотворил смерти и не радуется погибели живущих (Прем. 1:13), а всякое страдание – проявление смерти. Иов говорил о несоразмерности его мук и масштаба человеческого существа; с его точки зрения невозможно оправдать Бога в том, что человек страдает. В сущности, это так и есть – и Бог Сам не оправдывается в этом, а разделяет с человеком его страдание и смерть. Пусть позиция Иова выглядит непочтительной, кощунственной, но именно Иов, а не его друзья предчувствует замысел Бога о спасении людей.

Иов отказывается дискутировать с друзьями, и хочет говорить с Самим Богом. «Вот, Он убивает меня», – говорит Иов. Но ведь именно так воспринимает страдание человек, твердо знающий истину о всемогуществе Бога. Если Бог – владыка мира, то кто же еще несет ответственность за страдание людей? Тем более, что по сюжету книги Иов не знает о просьбах сатаны, стремящегося оклеветать его.

Иов, конечно, допускает возможность того, что он в чем-то погрешил и навлек на себя гнев Вседержителя, но что это дает Богу? «Не сорванный листок ли Ты преследуешь?», говорит он. Иов просит Бога показать ему его пороки и грехи, предполагая, что они могут быть. Если они есть, для Иова это может служить объяснением причины его страданий, хотя в предыдущих речах было видно, что он не готов удовлетвориться таким объяснением. В сущности, Иов следует логике своих друзей: он тоже считает причиной страданий грех самого человека, он тоже не исключает, что Бог воспитывает его. Но он требует открытости, потому что сам не знает за собой греха. «Я к Вседержителю хотел бы говорить», заявляет он в начале главы. Это поразительные слова, но именно в них заключена правда.

Иов 14

Заключая свою речь, Иов взывает к Богу о милосердии. Вот чего не хватает ему в представлении о страдании как каре за грехи. Если бы жизнь можно было повторить, если бы она длилась вечно – тогда «воспитание» наказанием было бы целесообразно. Но, говорит Иов, человеку отмерены краткие дни – «и на него-то Ты отверзаешь очи свои?», спрашивает он. Если Ты, говорит он Богу, отмерил дни его – пожалей его.

Даже иссохшее дерево может надеяться на возрождение, но не человек. Когда умрет человек, будет ли он жить опять? Это еще одна кардинальная проблема, которой посвящена книга Иова. Если бы только Бог дал Иову возможность выйти из преисподней – в ней он переждал бы время гнева. Если бы только было возможно возвращение к жизни – Иов хранил бы верность и терпел, чтобы в свое время ответить Богу на Его призыв. При всем несходстве жанров и образа мыслей, автор книги Иова – пророк и наследник пророков, но пророчество его иное, чем мы привыкли читать в книгах пророков. Сердце его разрывается от ужаса при мысли о том, что друзья Иова могут оказаться правы – настолько это не соответствует пророческому по своей природе знанию о благости Творца. Автор книги вкладывает в уста Иова вопрос о грядущем воскресении, – ответ ему не известен, но он чувствует, что это была бы милость, достойная Всемогущего.

Речь Иова заканчивается горькими словами о том, что без надежды на воскресение и оправдание в жизни человека остается только боль и страдание.

Иов 15

Рассерженный Елифаз вновь вступает в разговор, и на этот раз он прямо упрекает Иова в нечестии. По мнению Елифаза, в словах Иова звучит только гордыня, заставляющая его забыть о страхе Божьем. Упреки Елифаза звучат весьма внушительно, и многое в его словах, как будто, справедливо. Но он отвечает Иову не по существу; критика Елифаза направлена против самого факта, что Иов дерзает взывать к Богу. Мы не хуже тебя и знаем не меньше – говорит Елифаз, и в этом как раз погрешает против истины. На обращенный к Иову вопрос «что узнал ты, чего бы мы не знали», существует очевидный ответ. Иов, в отличие от своих друзей, узнал подлинное страдание, которое одно только и оправдывает его дерзновение.

В речи Елифаза, в сущности, нет ничего нового по сравнению с тем, что уже было сказано им и двумя другими друзьями Иова. Он снова говорит о том, что Иов – грешник «по определению», так как ни один из рожденных женщиной не может быть праведен перед Богом. В пылу полемики Елифаз изображает Бога недоверчивым и мстительным, гнушающимся всем родом человеческим. Образ Бога, который стоит за речами Елифаза, надо признаться, крайне непривлекателен; в приписываемом Богу недоверии «даже к святым» нет величия, которое так рьяно отстаивают друзья Иова. Этот образ Бога скроен по мелочной человеческой мерке. Елифаз приписывает Богу какое-то гадливое отношение к людям, подобное тому, как сами люди относятся к каким-нибудь слизнякам. Очевидно, что слова Елифаза – насквозь теория, потому что жить и молится с таким представление о Боге невозможно.

По сравнению с тем, что Елифаз говорит в начале главы, вторая часть его речи, посвященная заслуженной каре нечестивых, изощренно поэтична и подробна. Это распространенный психологический эффект: в религиозной сфере людям легче и удобнее всего говорить о чужих грехах и наказаниях; очевидно, автор книги хорошо знает этот тип религиозности. Елифаз поучает Иова, что нечестивый человек сам является виновником своих бед, полагая, что это объясняет страдания Иова. В этом пространном рассуждении звучит отголосок того, что несколькими веками ранее написания книги Иова говорили великие пророки Израиля. Тогда, в предпленную эпоху, они возвещали гибнущему народу, что не Бог по произволу насылает на них кару, но что наказание является плодом человеческих помыслов. Но для пророков эта мысль была лишь преамбулой к грандиозному откровению о том, что для гибнущего от своего нечестия человека Бог становится Спасителем, единственной Надеждой и Утешением. Для Елифаза же эта весть о милосердии Творца чужда. Слова, сказанные Богом через пророка Иезекииля о том, что Господь хочет не смерти грешника, но его обращения и спасения, прямо противоречат рассуждениям Елифаза.

Иов 16-17

Между Иовом и его друзьями существует одно принципиальное различие: Иов пытается говорить к Богу, а его друзья – о Боге. На практике это приводит к тому, что говоримое Иовом имеет отношение к жизни, а говоримое его друзьями, при всей правильности – отвлеченные вещи. Понимая это, Иов называет речи своих друзей пустой болтовней. На их месте он и сам говорил бы что-нибудь в этом же роде; иными словами, для Иова речи его друзей определяются тем, что страдают не они, а Иов. Утешители из его друзей, в самом деле, никудышные; создается впечатление, что они и не ставят перед собой такой задачи.

Важно, что для самого Иова его слова не являются терапевтическим средством: его страдание не исчезает от слов. Он взывает к Богу не для того, чтобы избавиться от мук, а чтобы найти в них путь жизни. Иов потрясен бедствием и, насколько можно судить, сознает свою беззащитность. Так можно понять слова 16:8, малопонятные в Синодальном переводе. Древние и современные переводы этого стиха позволяют понять его следующим образом. Бог налагает на Иова Свою руку, и Он же становится свидетелем против него и его Судией. В этом невозможном с человеческой точки зрения судопроизводстве неправота Иова предрешена, ибо некому заступиться за него. Иов надеялся на то, что его друзья будут свидетельствовать в его пользу – попросту говоря, помолятся Богу вместе с ним и о нем; но этого нет. Только сам Иов говорит о том, что не знает за собой вины.

В этом трагическом положении вера Иова подсказывает ему невозможный с точки зрения его друзей выход: он призывает Самого Бога стать его заступником, Свидетелем в пользу Иова. Если Бог – все для человека, если Он судит и Он же свидетельствует о грехах человеческих и Он же ополчается на нечестивого, то пусть Он Сам и заступится за поверженного! Иов снова повторяет свое сетование на то, что с Богом невозможно состязаться, потому что нет никого более высокого, кто мог бы рассудить между Богом и человеком. «Заступись, поручись Сам за меня пред Собою», потому что больше некому поручиться за Иова: друзьям его не хватает милосердия. В 17-й главе Иов скорбит о том, что немного осталось дней его, и он сойдет в могилу. По его представлениям тогда уже будет поздно судиться, уже ничего нельзя будет изменить. Поэтому он просит Бога именно сейчас, пока Иов еще жив, стать Заступником. В отличие от его друзей, Иов здесь в точности следует Откровению, данному Богом через библейских пророков.

Иов 18

Дискуссия Иова и его друзей постепенно переходит в перебранку; упреки становятся все сильнее. Вот уже обиженный Вилдад требует прекратить кощунственные речи Иова. Он воспринял его слова как унижение своего достоинства, и поэтому восклицает: «Зачем ты обращаешься с нами, как с четвероногими?» И далее Вилдад спрашивает Иова: «Что ты гневаешься?», – в речах Иова он не услышал ничего, кроме гнева! Следующая фраза «Неужели для тебя опустеть земле» не вполне ясна в Синодальном переводе; современный перевод, а также Септуагинта и следующий за ней славянский перевод выражаются яснее и жестче. «Аще ты умреши, не населенна ли будет поднебесная?», – иными словами, Вилдад спрашивает: «что, от твоей смерти опустеет земля? что изменится от того, что ты страдаешь и умираешь?».

Это риторический вопрос, очевидно подразумевающий отрицательный ответ. Вот, оказывается, сколь мрачен и немилосерден его взгляд. Ничего не изменится в мире от страдания и смерти Иова, все останется на своих местах. Вопрос о смысле страдания для Вилдада неактуален потому, что он не видит в страдании и смерти ничего особенно плохого. Бытописатель, передавая волю Божью о сотворенном человеке, говорит: «восполняйте землю» (принесите на землю полноту жизни). Псалмопевец спрашивает в трепете: «что есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его?». Господь Иисус Христос плачет об умершем Лазаре. А Вилдад говорит: «незачем так горячиться, твоя смерть не имеет значения». Автор книги не говорит о том, применяет ли Вилдад эту позицию только к другим, или к себе тоже – второе более вероятно, ибо такая точка зрения была распространена в ветхозаветные времена.

Чудовищность этого взгляда не может не поражать читателя. И здесь с особенной наглядностью видно принципиально важное откровение, которое несет людям автор книги Иова. Он строит повествование так, что читатель не может не согласиться с Иовом, который, быть может – неосознанно, но исходит из того, что гибель человека – непоправимая трагедия. Для Бога и его замысла о мире каждый человек важен, и каждому уготовано в мире свое уникальное место. Поэтому страдание и смерть любого человека повреждает мир; поэтому духовная жизнь каждого человека имеет значение перед лицом Творца. Откровение ценности личности и ее самостоятельности перед Богом занимает в книге Иова одно из центральных мест. Поэтому Иов по сюжету книги один, в то время, как его друзей – много, и никто из них не мыслит самостоятельно.

Основная часть речи Вилдада, как и предшествовавшая речь Елифаза, посвящена «поэме о гибели нечестивых». Снова и снова Вилдад красочно описывает, как плохо бывает на земле беззаконнику. Кажется, это не разговор о реальной жизни, а какое-то магическое заклинание, суть которого, как во всех заклинаниях, – «чур меня». Страдают, говорит Вилдад, плохие люди. Подразумевается, что он – хороший, потому что не страдает так, как Иов; а раз он хороший, то и страдать ему в дальнейшем не за что… «Благодарю тебя, Господи, что я не таков, как этот мытарь» – вот что напоминают речи друзей Иова.

Откровение Божье в Ветхом завете говорит о том, что праведник верой жив будет, а душа беззаконного истребится из народа его. Друзья Иова, в соответствии с духом эпохи, понимают это не просто буквально, но в прямом применении к земному благополучию, к земной жизни. Это ли имеет в виду Господь? В книге Второзакония, первой во всей Библии ставшей каноническим Священным Писанием, Господь говорит через Моисея великие слова о том, что такое настоящая жизнь человека: «жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое, любил Господа Бога твоего, слушал глас Его и прилеплялся к Нему; ибо в этом жизнь твоя и долгота дней твоих» (Втор.30:19,20). Для Бога жизнь человека заключена в этих трех вещах: любить Господа, слушаться Его и прилепляться к Нему, то есть стремиться к максимальной близости с Богом. Для Вилдада жизнь заключается в благополучии. То, что называет жизнью Бог, совместимо и с житейской удачей, и с трагедией: Сын Божий умер на Кресте, чтобы и в самой смерти мы не были разлучены с Ним, но могли прилепляться к Нему. То, что называет жизнью Вилдад, ни с какими тяготами не совместимо.

Вилдад говорит не о том, что есть в жизни, а о том, что, по его мнению, должно быть. Слова Вилдада можно воспринимать как аллегорию того, как ужасна, бесплодна и бессмысленна отделенность от Бога, – тогда его речь становится вполне адекватной. Но сам Вилдад пытается доказать, что его слова верны буквально, и поэтому они расходятся с жизнью, в которой нередко именно негодяи благоденствуют, а праведники несут все скорби мира.

Иов 19

Утверждения друзей о том, что страдание свойственно только нечестивым и беззаконным Иов воспринимает как их попытку возвеличиться за его счет. «Вы хотите за мой счет утвердиться в собственной праведности» – говорит Иов. Но он страдает не потому, что он хуже других людей, а потому, что Бог восстал против него. В своем несчастье Иов видит прикосновение руки Всемогущего, так как он уверен, что ничто в мире не совершается без Его воли. Иов ощущает происходящее как указание на то, что Бог преградил ему дорогу жизни. И от этого, по сюжету книги кажущегося, противостояния Бога Иов оказывается в страшном одиночестве. Никто из людей не только не может, но и не хочет облегчить его страдания. Самые близкие покинули его и он стал предметом издевательств окружающих.

Это у Бога Иов требовал справедливого суда; у друзей он просит сострадания. Он молит их пожалеть его – но его мольбы тщетны. В предыдущей своей речи, не найдя в друзьях свидетелей в свою пользу, Иов просит Самого Бога встать на его защиту. Теперь, не найдя в друзьях и сочувствия, он взывает о сострадании к Самому Богу. С человеческой точки зрения это невозможно: никто из людей не может одновременно быть гонителем другого и сострадать ему. Но Бог – не такой, как люди, и Иов продолжает твердо верить в это. Эта вера дает ему поразительную надежду, что он, несмотря ни на что, не отторгнут от руки Божьей, не брошен Им на произвол судьбы. Даже если по непонятной для самого Иова причине Бог воспылал на него гневом, все же Иов не забыт Им – и это самое главное.

Парадоксальные, не вытекающие из предыдущих слова произносит Иов о Боге – своем Защитнике. Термин goel может иметь разные оттенки смысла; в библейском контексте он означает Бога, освобождающего свой народ из-под гнета. Так говорится, в частности, о Боге, изводящем народ из Египта и возвращающем его из вавилонского плена. Поэтому Вульгата, славянский и Синодальный переводы говорят здесь об Искупителе; Септуагинта называет Его Освободителем. Иов верит в грядущую встречу с Ним. Смерть предстает ему в ином свете: последний день станет для Иова днем встречи с Искупителем.

25-26-й стихи можно толковать и переводить по-разному. Можно считать его исповеданием веры Иова в грядущее воскресение мертвых, – это понимание лежит в основе Септуагинты, славянского и Синодального переводов. Можно понимать его скептически, как утверждение, что Бог встанет над прахом Иова и примет его последнее дыхание – на таком понимании основываются Вульгата и некоторые другие переводы. Следующие стихи подтверждают, что для Иова смерть станет встречей с Богом в его, Иова, плоти. Не кто-то другой, но сам Иов увидит Бога глазами. Как всякий человек библейской культуры, Иов знает о том, что Бог невидим, непостижим и недоступен человеческому восприятию. Но наперекор этому своему знанию он верит в неразрывность своей связи с Ним – хотя бы со стороны Бога расторгнуть ее невозможно; Бог всегда останется для Иова Творцом и Владыкой. Иов говорит нечто, не вполне понятное самому автору книги, о встрече во плоти; эта встреча связана со смертью. Но главное – Иов верит, что Бог не уклонится от того, чтобы освободить Иова от его муки. Может быть, самое существенное в этих словах – именно уверенность Иова в том, что Бог не бросит его. «Забудет ли женщина грудное дитя свое, чтобы не пожалеть сына чрева своего? но если бы и она забыла, то Я не забуду тебя» (Ис.49:15), сказал Бог через Исайю Вавилонского примерно за столетие до написания книги Иова, и автор книги знает, что это – правда.

Иов 20

Речь Софара, отвечающего Иову на упрек в отсутствии сострадания, построена так, что придраться к ней почти невозможно. Однако смысл его слов скользит по поверхности жизни; мудрость Софара очень упрощенна. Веселье беззаконных кратковременно, и все блага его развеются, как дым. Зло, которое творит беззаконный, обратится в конце концов против него самого. Вот, собственно, и все, что говорит Софар – за вычетом поэзии. Речь его построена из назидательных поговорок, нагромождение которых не становится доказательством. Есть ли в речи Софара какой-то более глубокий смысл, чем «богатые тоже плачут»?

В сущности, Софар, как и два других друга Иова, говорит не о том, что есть в жизни, а о том, как должно было бы быть с его точки зрения. На самом деле погибель, смерть и разорение, ожидают на земле все дела человеческие, как напишет чуть позже Экклезиаст. Может быть, главное в позиции, которую автор книги выражает устами друзей Иова, говорящих о погибели нечестивых, сосредоточено в другом: нечестивые, говорят они, должны страдать за свое нечестие и зло должно становиться горечью в устах их. Но для друзей Иова из этого следует и обратное: праведники должны благоденствовать. Софару хочется, чтобы мир был устроен так, как он говорит. В таком мире можно быть довольным собой и не страшиться мимолетности своих дней, если исполнять ограниченный набор не слишком сложных требований.

Мироустройство, о котором говорят Софар и его товарищи, по природе своей сходно с любым более или менее сформировавшимся уголовным законодательством. Плохие в нем наказываются, а хорошие поощряются. Тень Чарльза Дарвина маячит за спиной друзей Иова: они описывают мир, где люди должны становиться хорошими путем естественного отбора. Быть может, это не такая плохая идея…Но возможно ли применять теорию естественного отбора в нравственной области? Пророк Иеремия с горечью говорил об этом: «Может ли Ефиоплянин переменить кожу свою и барс - пятна свои? так и вы можете ли делать доброе, привыкнув делать злое?» (Иер.13:23) Здесь мы сталкиваемся с главной духовной проблемой и главным откровением Ветхого завета. Человек не может сам по себе преодолеть рабство греху, и никакой естественный отбор ему в этом не поможет. И ответом на это бессилие человека стало в проповеди пророков откровение о Спасителе, Новом завете и излиянии Духа Божьего.

В дарвиновском мироустройстве, которое так упорно пропагандируют друзья Иова, нет места для Живого Бога. Они часто повторяют, что это Он карает нечестивых и беззаконных; на самом деле это делает описываемый ими миропорядок, мировой закон. Конечно, эта позиция распространилась и разрослась именно в Израиле эпохи Второго Храма. Но она весьма глубоко коренится в общечеловеческой религиозной психологии и люди часто воспроизводят ее в ином религиозном и историческом контексте. Вот только соотвествует ли эта позиция замыслу Всемогущего?

Иов 21

Огорченный непониманием друзей, в 21-й главе Иов наконец отвечает на их речи по существу. Богословская теория о том, что нечестивый бывает непременно наказан за свой грех страданием, была широко известна в послепленную эпоху, когда писалась книга Иова. Едва ли можно назвать ее общепринятой, поскольку она слишком далека от реальности. Скорее, она возникла в умах «мудрых Израиля» как своеобразное преломление Синайского закона, требовавшего, чтобы нарушитель заповедей Божьих был покаран самим обществом Израилевым. Кроме того, история Израиля первой половины первого тысячелетия до РХ давала множество аргументов в пользу этой теории.

И все же друзья Иова, как и многие религиозные мыслители той эпохи (и иных эпох тоже), рассматривают жизнь слишком упрощенно. Поэтому автор книги вкладывает в уста Иова ключевой вопрос: «Почему беззаконные живут, достигают старости, да и силами крепки?». Не менее подробно и поэтично, чем его друзья описывали погибель беззаконных, Иов говорит об их реальном благоденствии. Строго говоря, нельзя сказать, чтобы прав был только Иов или только его друзья: в жизни бывает всякое. Бывает, что зло в сердце человека в самом деле влечет его к гибели; во всяком случае, оно всегда убивает в человеке подлинную жизнь, достойную вечности. Но ничуть не реже отъявленные негодяи, как говорит Иов, благополучно доживают до старости и не ощущают никакого духовного дискомфорта.

Принцип справедливого воздаяния, по наблюдениям Иова, действует далеко не всегда. Так действуют российские законы, но не универсальный принцип мироздания. В этом печальном наблюдении с Иовом солидарны и другие библейские авторы, в частности – пророк Аввакум и Экклезиаст. Быть может, как выражается Декалог, Бог в самом деле приберегает Свой гнев для потомков беззаконника, спрашивает Иов? Но в этом нет никакого смысла, потому что это не ничего не исправляет в жизни. Кроме того, через пророка Иезекииля Бог прямо сказал, что каждый отвечает перед Ним за свои и только свои грехи.

Иов предвидит, что друзья скажут ему в ответ: дело нечестивых непрочно и развеется как дым. Но, говорит Иов, самому человеку, делающему зло, от этого ни тепло, ни холодно. Кроме того, напишет позже Экклезиаст, то же самое ожидает и все дела праведника.

На основании сказанного Иов заключает, что в словах его друзей нет правды. По смыслу драмы подразумевается, что тем самым становится уместным стремление Иова получить на его вопросы ответ от Бога, Который один только и может на них ответить. Но до времени Бог молчит …

Иов 22

Наконец и один из друзей Иова, Елифаз, отвечает на слова Иова по существу. В начале его речи выясняется, что он вовсе не так буквально понимает объясняющую страдание теорию наказания и исправления, как это казалось в первой половине книги. Елифаз говорит, что Бог ни в чем не нуждается, поэтому для Него безразлична праведность или неправда человека. Своей праведностью Иов не доставляет Богу никакой пользы; поэтому, считает Елифаз, Богу незачем от Иова этой праведности добиваться. Согласиться с этим утверждением трудно: для чего же тогда Богу было давать закон Израилю и настаивать на необходимости его исполнения?

Елифаз полагает, что Иов делал вещи, которые сам считал обычными и нейтральными с нравственной точки зрения, но они, тем не менее, были греховными. Примеры, которые приводит Елифаз, важны: их можно обобщить одним словом – бизнес. По мнению Елифаза, Иов занимался бизнесом и, умножая свое богатство, наверняка был немилосердным к людям. Бог, Который превыше небес, не мог этого не видеть. Именно отсутствие милосердия и могло стать причиной гибели всего того, что созидал Иов на протяжении своей жизни.

Елифаз призывает Иова обратиться к Богу в покаянии и очистить дела рук своих. Грех немилости удаляет человека от Бога и от этого кончается жизнь, исчезает радость и рушится все, построенное человеком. Поэтому, советует Елифаз, нужно не требовать от Бога объяснений, как это делает Иов, но вернуться к нему. Заключительная часть 22-й главы содержит вдохновенный гимн покаянию, которое одно только и может вернуть страдающего человека к жизни. Вернись к Богу, говорит Елифаз. Но как это сделать?

Иов 23

Иов и сам понимает, как правилен призыв Елифаза обратиться к Богу с молитвой и покаянием. Но, говорит он, это понимание не облегчает его страданий: Бог остается невидим и недостижим для Иова. «О, если бы я знал, где найти Его, и мог подойти к престолу Его!» – эти скорбные слова Иова выражают мысли очень многих людей, во все времена страдавших от недостижимости Бога. Иов говорит, что возможность принести Богу его трагедию была бы для него драгоценностью: «Пусть Он только обратил бы внимание на меня!». Для Иова было бы достаточно внимания Творца; содержание Его ответа на сетования Иова по сравнению с этим второстепенно.

Друзья Иова склоняются к тому, что Богу ничего не нужно от человека, поэтому внимание Бога – слишком великий дар для человека, и мечтать о нем – чрезмерное дерзновение. Насколько можно судить по словам самого Иова, он тоже так думает – но, тем не менее, обойтись без этого внимания Творца он не может. Его слова напоминают Пс 8:5, где псалмопевец восклицает: «что есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его?».

Тем не менее, прикоснуться к Богу, встретиться с Ним в непосредственном переживании невозможно. «Я иду вперед, и нет Его», говорит Иов; «Бога не видел никто никогда», повторяет евангелист Иоанн. Бог знает весь путь человека – Иов нисколько не сомневается в этом. Но человек все равно не видит Его; даже заповеди Божьи, открывающие человеку волю Творца, не делают возможной встречу с Богом. Невозможность встречи с Богом иначе, как через преграду закона – одна из важных тем Ветхого завета. Исайя и Экклезиаст, автор книги Иова и Иеремия, Иезекииль и другие пророки посвящают этой теме свои самые главные слова. «Чающие утешения Израилева» – так называет евангелист Лука тех, кто мечтал о том, что когда-нибудь непосредственная встреча с Богом станет возможной, кто, не смея надеяться, надеялся на это.

Иов говорит о том, что он всем сердцем нуждается в Боге, в том, чтобы Сам Бог ответил ему. Но, пока этого не происходит, Иов пытается постичь пути Господни в размышлении – и от этого сердце Иова ослабевает и страх одолевает его. В самом деле, когда Бог далек, вся жизнь превращается во мрак.

Иов 25

Даже древний автор, руководствовавшийся иными литературными нормами, не стал вкладывать в уста отвечающего Иову Вилдада столь же пространную речь, как в предшествовавших случаях. Друзьям Иова просто нечего сказать по сравнению с тем, что они уже сказали. На вопль Иова о недостижимости Бога, на мучительные вопросы о царящей на земле насправедливости Вилдад говорит лишь о том, что Бог велик, а человек – червяк.

В своем ответе Вилдад снова напоминает предъявленное друзьями Иову обвинение в непостительности к величию Божьему. В библейском мире не было римского закона об «оскорблении величества»; в сущности, речь идет именно о нем. Иов, как всякий человек, слишком мал, незначителен и по определению нечист, чтобы надеяться на диалог с Богом. Но если страдающий Иов не может жить без этого диалога, не может жить, если Бог не обратит на него внимания, то его друзья, напротив, могут и хотят оставаться вне диалога, вне непосредственной встречи с Богом.

Вилдад говорит, что человек не может быть правым пред Богом; это, конечно, бесспорно. Для него это означает, что Иов все равно окажется виноват, даже если Бог ответит ему и восстанет на суд с ним. Поэтому Вилдаду кажется более разумным оставаться в удалении от Бога. Молчание Всемогущего безопаснее, потому что кто знает, что Он скажет? Для Вилдада неправота человека пред Богом неизменна и неискоренима; Иов, напротив, просит Самого Бога быть его Искупителем и Заступником.

Иов 26

Речи друзей Иова, которые ничего не объясняют и никого не утешают, Иов называет словами ради слов. «Кому вы говорили это?», спрашивает он. Надо заметить, что для Иова и его друзей величие Сущего – аксиома, и любой из них может воспевать Его величие без конца. В этом радикальное отличие библейской духовной культуры от современной: для нас порой бывает неочевидно даже само существование Бога.

Но знающий величие Бога Иов тем не менее говорит о том, что все человеческие знания – лишь микроскопическая частица истины. «Как мало мы слышали о нем» – в этой части речи Иов вновь настаивает на том, что недостижимость Бога делает жизнь нестерпимой мукой. Дар вечности, о котором говорит Экклезиаст, для Иова характеризуется глубокой потребностью человека в соприкосновении с Творцом. Только в этом смысл жизни и пища для сердца, как выражается тот же Экклезиаст.

Обращает на себя внимание еще одна деталь, не имеющая отношения к тому, что хотел сказать автор книги. Говоря о величии Творца, он возвещает, что Бог «повесил землю ни на чем» (это выражение будет использовано поэтами Восточной Церкви в богослужебных текстах). Следовательно, представления автора о структуре мироздания гораздо ближе современным взглядам, чем принято думать.

Иов 27

Словами Иова о величии и непостижимости Творца в конце 26-й главы заканчивается собственно разговор Иова с тремя друзьями. Дальше мы читаем заключительную речь Иова, подводящего итог дискуссии перед появлением новых действующих лиц.

Иов настаивает на своей правде, утверждая, что он всегда удалял от себя неправду. «Сердце мое не укорит меня во все дни мои», говорит Иов; тот, кто против меня – он-то и есть делатель неправды. Прав ли Иов, могут ли его друзья принять этот аргумент, и о чем вообще речь? Друзья Иова, да и большая часть библейских текстов, говорят о правде Божьей, хранить которую призван человек. Эта правда Божья содержательно выражена в заповедях, в законе Господнем. Слова Торы «люби Бога и ближнего», призыв пророка Михея поступать справедливо, любить дела милосердия и смиренномудренно ходить пред Господом Богом нашим, отражают эту правду. Но в конце предыдущей главы Иов сказал, что человек не в силах постичь Бога, и, следовательно, ничто, доступное человеческому пониманию, не может вместить всей истины о Нем.

Говоря о познании Бога, пророки имеют в виду именно знание Самого Бога, если можно так выразиться – личное знакомство с тайной Всемогущего. Это богопознание, без которого нет жизни для человека, утоляет упомянутую Экклезиастом жажду вечности, является пищей сердца человека. Правда о Боге и богопознание – вещи близкие, но не идентичные. Иов жаждет встречи с Самим Богом, для него Он и Судия, и Обвинитель, и Заступник. Друзья понимают слова Иова о его правоте так, как будто Иов знает всю правду о Боге и утверждает, что он соблюдает все. Поэтому-то они так настойчиво указывают, что никто из живущих не может достичь совершенства. «Несть человек, иже жив будет и не согрешит», вторит им весь духовный опыт человечества.

«Не укорит меня сердце мое» – эти слова Иова означают, что он говорит о другом. Он прав в делах своих настолько, насколько он вообще в состоянии различить правое и неправое, доброе и злое. Иов говорит о голосе совести, которую Бог вложил в сердце человека, и который может обличить его в грехе. Он не претендует знать всю правду о Боге, постичь все величие путей его. Но в том, что известно ему, Иов прав – и на этой основе он хочет судиться. Здесь для автора книги важно, что он избирает своим героем не израильтянина, сына Откровения, призванного быть свидетелем Господним, а богобоязненного человека вообще, вне религиозно-исторического контекста.

Важно также, что правовой принцип «незнание закона не освобождает от ответственности» чужд автору книги (и его герою); между тем друзья Иова, как будто, применяют этот принцип к отношениям человека с Богом. С этой позицией Иова можно сопоставить в общебиблейском контексте, пожалуй, лишь слова апостола Павла в Послании к Римлянам «Ты имеешь веру? имей ее сам в себе, пред Богом. Блажен, кто не осуждает себя в том, что избирает… все, что не по вере, грех» (Рим.14:22–23). Автор книги Иова, как и апостол Павел, полагает важным, чтобы сердце человека было направлено к добру, к исполнению воли Божьей, по мере веры и по мере того, что открыто человеку. Остальное же искупается, быть может, молитвой Спасителя «прости им, ибо не ведают, что творят» (Лк. 23:34).

Таким образом, все, что Иов говорит дальше о гибели нечестивого, он, в отличие от своих друзей, относит к сознательному противлению Божьей воле и человеческой совести.

Иов 28

Слово о премудрости, которым Иов продолжает свою речь, напрямую вытекает из того, что он говорил в предыдущей главе. Человек может судиться только по тому закону, который открыт ему и который он сам осознает. В противном случае (характерном для человеческого права) возникает вопрос об обоснованности суда и наказания. Мог ли человек знать всю правду о воле Творца? Была ли у Иова возможность быть вполне совершенным, или его праведность – максимум того, что может достичь человек в служении Богу?

На эти вопросы и отвечает Иов в 28-й главе. Он говорит о делах человеческих, которыми полна земля. Золото и серебро, медь и железо добывает человек, выращивает хлеб и отыскивает драгоценные камни. Масштабы человеческой деятельности поражают; Иов говорит о скалах, в которых человек прорубает каналы и о потоках, чье течение он останавливает. Многое под силу человеку, и с течением времени его возможности все возрастают. В наше время мы немало могли бы добавить к этому перечислению достижений цивилизации. Но мудрость, знание пути, ведущего к полноте подлинной жизни, – явление иного порядка. Где она, чтобы человек мог познать ее? Бездны морей стали доступны человеку, но бездна говорит: не во мне она. Золото и камни добудет человек, но ни за какие драгоценности не купить премудрости. Она сокрыта от взгляда живых, и мертвые лишь слышали о ней, но не знают места ее.

Следовательно, при всем желании человек не может достичь премудрости, чтобы быть совершенным пред Богом; во всяком случае, человек не может этого сам. В Торе Господь указывает человеку путь жизни, который в эпоху автора книги Иова называли премудростью. Характерно, что важнейший текст Торы как будто участвует в разговоре, предложенном нам автором книги Иова. Наставляя человека следовать заповедям, любить Бога и так приближаться к Нему, Втор. 30:11-14 говорит: «Ибо заповедь сия, которую я заповедую тебе сегодня, не недоступна для тебя и не далека; она не на небе, чтобы можно <было> говорить: "кто взошел бы для нас на небо и принес бы ее нам, и дал бы нам услышать ее, и мы исполнили бы ее?" и не за морем она, чтобы можно <было> говорить: "кто сходил бы для нас за море и принес бы ее нам, и дал бы нам услышать ее, и мы исполнили бы ее?" но весьма близко к тебе слово сие: <оно> в устах твоих и в сердце твоем, чтобы исполнять его».

Иов, как и восходящая к Моисею традиция Второзакония, в отличие от друзей Иова, считает принципиально важным стремление человека исполнять то, что Бог открыл ему. Бог знает премудрость, и Ему она подвластна. Он являет ее человеку, и человек воспринимает премудрость так, как формулирует Иов в заключительных строках этой главы. Сутью истинной премудрости Иов, следуя традиционным выражениям позднебиблейской эпохи, называет трепет перед Незримым и удаление от зла. В отличие от друзей, мыслящих в парадигме ритуального осквернения (природа которого не имеем значения и может не осмысляться), Иов говорит о том, куда направлено сердце человека. Праведность и премудрость для него – направленность на Бога.

Некоторые исследователи находят, что текст 28-й главы – вставка, своего рода лирическое отступление. Они считают ее самостоятельным поэтическим произведением. Даже если это и так, автор книги неразрывно связывает речь о премудрости со всем контекстом речей Иова. Может быть, он использовал некую традиционную литературную конструкцию, – но использовал более чем уместно.

Иов 29

Продолжение речи Иова, помещенное в 29-ю главу, объясняет читателю, что Иов имел в виду, говоря о премудрости как о страхе Господнем и удалении от зла. Иов отвергает выдвинутые против него друзьями обвинения в том, что он был немилосерден, стяжая богатство.

Когда Иов был благополучен, он пользвался уважением и довольством, старцы и властители чтили его как праведника. Милость Вседержителя была над шатром Иова, как выражается Синодальный перевод. Можно было бы понять его слова как указание на то, что Бог изливал на Иова богатство и устраивал его земное благополучие. Но следует обратиться к древним переводам; они говорят о более глубоких вещах. Славянский текст, близко стоящий здесь к Септуагинте, говорит: «егда Бог посещение творяше дому моему». Сама Септуагинта использует глагол episcopeo, (смотреть, посещать), от которого происходит современный термин «епископ»: Бог видел дом Иова и посещал его. Вульгата выражается еще более определенно: когда Бог втайне был в шатре Иова. Современный перевод А.С. Десницкого предлагает версию «когда дружба с Богом шатер мой осеняла».

Речь идет не о чем меньшем, как о тайне присутствия Всемогущего в жизни человека. Это присутствие Библия называет славой Господней; блеск ее поражает глаза пророков. Это таинственное присутствие возможно лишь при условии праведности и посвященности Богу. В дни греха Слава Божья покидает людей, как было при разрушении Иерусалима, и дом человека оставляется пуст, как выразится Сам Господь.

Жизнь Иова была местом Присутствия, потому что была наполнена деятельной любовью к людям. Иов спасал страдальцев и помогал немощным, защищал беззащитных и судил по правде. Люди, говорит Иов, нуждались в его милосердии, и ценили его. Вот почему в шатре Иова, как в Скинии Моисея, присутствовал Вседержитель. Можно ли было тогда укорить Иова в неправде, или обличить его в грехе? И если Бог был с ним, то как могло произойти с Иовом то, что произошло?

Иов 30

Какой контраст между тем, что было в жизни Иова, и тем, что стало! Деятельно милосердный, он поьзовался почетом и уважением людей – а ныне стал посмешищем и предметом сплетен. Бог покинул Иова, и люди стали презирать его. Иов говорит о характерной и, увы, распространенной черте человеческого общества. Люди не умеют сострадать друг другу, и охотно унижают того, на чью долю выпало несчастье. Примерно за столетие до написания книги Иова через пророка Захарию Господь говорил: «и великим негодованием негодую на народы, живущие в покое; ибо, когда Я мало прогневался, они усилили зло» (Зах.1:15). Как шакалы, люди стараются добить поверженного – и правды Божьей в этом нет.

В страдании своем Иов остался в одиночестве, потому что людям был дорог не он, а то, что от него можно получить. И в этому участь Иова сходна с тем, что произошло с Самим Господом – насколько вообще возможно провести такую параллель. Пока Христос насыщал голодных и исцелял больных – люди хотели сделать Его царем; когда же они увидели Его в багрянице, то закричали «распни Его».

Иов мучительно переживает разрыв с Богом. По сюжету книги этот разрыв – кажущийся, но Иов не знает этого. Он ищет того самого сострадания, которое он так часто и щедро оказывал нуждающимся. Иов говорит, что люди не будут сострадать ему, – но он жаждет, что Бог пожалеет его.

Иов 31

Священный трепет перед Всевышним для Иова является содержанием повседневной жизни; он всеми силами стремится исполнять Его заповеди. В заключительной части своей речи Иов перечисляет то доброе, что он делал, не для того, чтобы требовать воздаяния (здесь позиция автора книги расходится с общепринятыми представлениями эпохи). Иов говорит о том, что гибель беззаконных страшит его, но он принял бы такую участь, если бы знал за собой нарушение закона. Что же такое он сделал, что Бог так покарал его?

Иов вновь требует, чтобы кто-нибудь объяснил ему причину его бедствий, показал бы, в чем именно он погрешил против воли Божьей. Он вновь и вновь повторяет свои уже высказанные мысли, вновь и вновь взывает к Богу, чтобы Он ответил ему. Читатель книги слышит эти многократные повторения, зная сюжет, который автор сообщил ему в прологе. Противоречие между настоящей (согласно сюжету) причиной страданий Иова и тем, как сам Иов переживает происшедшее, в конечном итоге ставит вопрос о том, существует ли вообще связь между человеческим страданием и грехами человека. Для Ветхого завета эта связь, казалось бы, очевидна, – но автор книги, тем не менее, считает нужным осмыслить ее применительно к отдельной личности.

Благоденствие беззаконных, о котором не раз на протяжении дискуссии говорил Иов, не менее самого страдания Иова заставляет усомниться в том, что грех влечет человека к гибели. Это раскаленное недоумение автора в первую очередь свидетельствует о том, что все не так просто, как казалось людям. В первую очередь невозможность рационального объяснения того, почему праведные страдают, а беззаконные благоденствуют – а бывает и наоборот! – для автора книги обозначает тайну страдания, такую же непостижимую, как тайна божественной любви. Книга Иова говорит об этой тайне в рамках своего сюжета и поэтому ее весть не вполне совпадает с тем, что отчасти открыто пророкам и будет в полноте открыто в Крестной Жертве Сына Божьего. Но для духовной истории человечества было принципиально важно, что осязаемые, зримые земные плоды праведности и беззакония перестают быть для ее читателя аксиомой. В этом книга Иова предваряет Откровение Божье в Иисусе Христе.

Но этим не ограничивается значение книги. В речах Иова автор выводит на первый план другое, незримое содержание страдания. Для Иова мучительно не только (а может быть, и не столько) обилие выпавших на его долю несчастий, но в первую очередь, невозможность ясных и прямых отношений с Богом. Пропасть между Богом и Иовом, непереходимая для последнего, делает его положение таким отчаянным. И совершенно очевидно, что на месте Иова может оказаться каждый, и каждый окажется оторванным от Бога, погребенным во мраке и молчании. Вот где предстоит развернуться главному сюжетному повороту книги, ее ключевому откровению.

Иов 32

В 32-й главедействие вступает новый персонаж, Елиуй. Автор сообщает нам, что он до сих пор молчал, уважая возраст собеседников и ожидая, что они ответят на возмутительные речи Иова. Следовательно, сам Елиуй – молодой человек, мыслящий и действующий с большей, чем старцы энергичностью. Елиуй возмущается всеми: Иовом потому, что он дерзает задавать Богу вопросы, и его друзьями, потому что они не могут переспорить Иова.

Елиуя просто распирает от желания продемонстрировать свое мнение. Начиная свою речь, он отвергает ответы друзей Иова и говорит, что он совсем не так отвечал бы на их месте. Может быть, ему и в самом деле есть что сказать, может быть в его уста вложит автор книги по настоящему мудрый ответ на поставленные вопросы? Увы, в следующих четырех главах Елиуй будет говорить почти то же самое, что сказали возмутившие его друзья Иова. Разница лишь в том, что Елиуй энергичен; дай ему волю, он сам покарает Иова, не дожидаясь Бога.

Иов 33

С юношеской непосредственностью бросается Елиуй в спор с Иовом; свое право говорить он обосновывает тем, что он тоже сотворен Богом и Дух Божий вдохнул в него жизнь. И так же просто он предлагает Иову ответить ему вместо Бога. Елиуй оговаривается, что сам создан из праха, как и Иов, и в этом не отличается от него. Большинство переводов, от Септуагинты и Вульгаты до современных, формулируют 6-й стих примерно одинаково: «перед Богом я такой же, как ты, тоже вылеплен из глины». Синодальный перевод (и King James Bible) выражаются иначе: «Я отвечу тебе вместо Бога, как ты хотел, ибо я тоже сделан из глины». В сущности, эти переводы вносят в 6-й стих смысл, рассредоточенный в предыдущих и последующих стихах, выражая его с предельной ясностью. Между прочим, обратим внимание на упоминание глины: возможно, именно богословию поздневетхозаветной эпохи обязаны мы этим толкованием слов книги Бытия о сотворении человека из праха земного.

Итак, Бог молчит в ответ на призывы Иова – и Елиуй не выдерживает этого молчания. В отличие от пожилых и мудрых друзей Иова, он не может уважать молчание Бога так, как это делают они. Он не может вместе с Иовом ждать ответа Всемогущего. И потому он произносит эту вопиющую нелепость, предлагая свои мысли вместо слова Творца. Конечно, Елиуй не претендует на божественность – это было бы вовсе невозможно для библейской духовной традиции. Он тщательно оговаривается, что он – только прах, в который Бог вдохнул жизнь. Не претензия на божественность движет его мыслью и словами, а претензия на понимание истины, на полноту постижения тайн Господних. Елиуй пытается сказать то, о чем Бог, по его мнению, предпочитает умалчивать. Тем самым он явно не уважает Бога как личность, не чтит Его свободу.

Что же за великое откровение предлагает Елиуй? Ничего нового, все та же теория о том, что праведность возникает в результате наказаний, как… условный рефлекс у обезьян. Так и видится за словами Елиуя Бог в виде старичка с седенькой бородкой, похожий на И.П. Павлова из учебника биологии 9 класса. В сущности, совершенно дарвинистский подход. Вновь отступая от текста Библии, заметим: Дарвин, несомненно, знал Библию. Не слова ли Елиуя и друзей Иова направляли его мысль?

По существу, предлагаемая Елиуем теория основана на наблюдениях человека над природой. Опыт обучения детей и опыт искусственного отбора пород скота, наблюдения конкурентной борьбы среди животных, рождают такие мысли. Это своеобразный антропоморфизм или, может быть, натуроморфизм, находящий для себя форму существования в рамках монотеизма.

Раз и два, и еще несколько раз Бог вразумляет человека словом и бедствиями, чтобы отвести душу человека от пропасти и просветить ее светом жизни. Несмотря на дарвинистский характер, мысль Елиуя весьма глубока. Он знает, что люди не слушают тихий голос Божий, и часто не могут быть вразумлены и спасены иначе, как временным страданием, предотвращающим вечную гибель. Вразумление Божье в самом деле нередко крайне болезненно для человека. Может быть, это и есть та главная мысль, которую Елиуй так неуклюже пытается донести до Иова и читателя. Да, говорит он, Бог наказывает человека – а нас всегда есть за что наказать. Но Он делает это не ради страдания человека, а ради его спасения.

Обратим внимание, что сам Иов не отвергает эту точку зрения. Однако, принимая ее, он хочет знать, что именно намерен исправить в нем Вседержитель.

До некоторой степени Елиуй, быть может, и прав. Неправота же его не в том, как он объясняет феномен человеческого страдания, а в том, как он видит Бога. Для Елиуя Бог отстранен от человеческой жизни, далек от сердца человека. По мнению Елиуя, Богу чужды человеческие радость и горе, блаженство и мука. Елиуй считает Бога милостивым (попросту говоря, добрым), желающим спасения людей – но очень далеким. Елиуй утверждает, что Бог поступает правильно, и что для людей лучше, чтобы Бог наказывал нас, чем чтобы Он забыл нас. Елиуй считает, что Иов должен со смирением принять происходящее. Иов с этого и начал свои речи, но, как мы не раз видели в предыдущих главах, не в силах жить в этой удаленности Бога.

Иов 34

Елиуя, как и друзей Иова, возмущает, что Иов усомнился в справедливости судов Божьих. Слова Иова о том, что жизнь несправедлива, и страдания и смерть суждены в ней и праведному, и беззаконному, для Елиуя звучат кощунственно. Следовательно, сам Елиуй находит жизнь в мире устроенной справедливо. Жизнь устроена правильно и Бог справедлив, утверждает Елиуй. Беззаконные и нечестивые не укроются от гнева Божьего; само мироустройство таково, что беззаконные гибнут, умирают внезапно.

Умозрительный характер этого рассуждения очевиден. Стон Иова о том, что люди страдают и гибнут независимо от вины, основан на реальном восприятии Иовом того, что происходит вокруг него. Может быть, само восприятие человека, представление о том, что хорошо и что плохо, искажено – но в рамках своего видения Иов честен. Елиуй же обиняками пытается сказать то же, что друзья Иова: в этой жизни праведник не страдает, а если страдает – значит, это не праведник. Евангелие, содержащее самое главное в библейском Откровении, говорит ровно обратное.

Дело, кажется, не в том, справедлив ли Бог; здесь, насколько можно судить, Елиуй прав, и путь беззакония не ведет человека к жизни. Мир, в котором живет человек, искажен грехом, и не соответствует замыслу Творца. Поэтому Елиуй прав лишь отчасти: праведный суд Божий над беззаконными в жизни искажается, и мир более враждебен праведнику. Евангелист Иоанн напишет позже в своем Первом послании «Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей. Ибо все, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего» (1 Иоан. 2:15,16). Персонажи книги Иова уверены, что все, что есть в мире – от Бога, и потому для них страдание без вины представляется абсолютно невозможным. Но если Елиуй и друзья Иова пытаются оспорить очевидное, то в уста самого Иова автор книги вкладывает более глубокую и более честную перед Богом позицию.

Но автор – не только пророк, но и гениальный литератор, поэтому Елиуй в его книге – портрет с натуры. Религиозная среда век за веком выставляет таких персонажей, которых устраивает их собственная жизнь. По одной этой причине они готовы оправдать существующий порядок вещей и придумывают оправдания для Бога, Который якобы принимает его.

Иов 35

Плача о своей участи, Иов говорил, что на его долю выпало то, что суждено нечестивым и беззаконным, хотя Иов ходил по путям правды Божьей. В чем же разница, что дало Иову его воздержание от греха? В устах Иова этот вопрос был обоснованным, он был оправдан самим сюжетом книги. Но Елиуя постановка такого вопроса возмущает. Так нельзя, говорит он, потому, что так нельзя.

Елиуй утверждает, что праведность человека ничего не приносит Богу, и нечестие человека не причиняет Ему ущерба. Однако дерзкие слова Бог слышит и суд Его неотвратим. По мнению Елиуя, Иов безнаказанно говорил все это лишь потому, что гнев Божий еще не достиг его. Спрашивается, что же тогда страшное, нечеловеческое страдание Иова, если «гнев Его не посетил его и он не познал его во всей строгости»? Такое впечатление, что слова Иова Елиуй слушал только для того, чтобы найти причину осудить Иова. Реального же страдания Иова Елиуй просто не замечает.

Мнение Елиуя можно было бы признать справедливым, если бы не Крест Господень. Крест, на котором Сын Божий разделяет подлинное страдание каждого человека. Крест, на котором Сын Божий страдает от того, что люди отвергают Бога. Крест, на котором Бог являет людям, что наш разрыв с Ним и наша смерть Ему не безразличны. Крест, на котором Бог открывает путь жизни для Иова.

Богословие Елиуя уводит в сторону от Нового завета; быть может, автор книги Иова столь подробно излагает его речи именно для того, чтобы читателю, знакомому с пророческой традицией, это было вполне очевидно.

Иов 36

Последнюю часть своей речи Елиуй предваряет увещанием Иову, призывая его внимать тому, что будет сказано. «Слова мои точно не ложь, перед тобой совершенный в познании», говорит Елиуй. Мало кто из людей дерзнул бы сказать такое: можно ли быть уверенным в точности своего знания, особенно когда речь идет о Непостижимом? С точки зрения здравого смысла такое вступление обесценивает всю дальнейшую речь Елиуя. Возможно, автор вкладывает в уста Елиуя такие слова потому, что в нем он выводит представителя одной из религиозных группировок своего времени, и хочет сделать его узнаваемым.

Характерная черта рассуждений Елиуя – представление о завершенности мира. Ничего нового не будет появляться на земле, и Бог восседает над ней как грозный, но справедливый Судия. Бог поддерживает праведников и карает беззаконных, вразумляет заблуждающихся, чтобы они не погибли в неразумии. Если бы Иов прислушался к вразумлению, Бог и его избавил бы от несчастий. Эта картина стабильного мира, пусть несовершенного, но завершенного.

Бог, открывшийся в истории людей, вмешивающийся в ход истории и ведущий мир к спасению, Бог Библии – не таков. Библия говорит о Боге, Который действует, чтобы вернуть человечество в Эдемский сад, «возвести на небо», как выражается свт. Иоанн Златоуст. Для Елиуя никакой такой сад не нужен, достаточно того мира, в котором пребывает человечество сейчас.

Во второй части главы Елиуй воспевает величие Бога, царствующего над природой и над миром людей. И снова главное в воспеваемом им Боге – то, что Он за облаками. Как посторонний, поливает он мир дождями и скрывает молнии в Своей деснице – но вопль страдающего не доходит за облака. Автор книги Иова в речах Елиуя доводит до логического завершения позицию друзей Иова; и это завершенная позиция ужасает своей безжизненностью.

Страдающего Иова Елиуй наставляет превозносить Бога и грозит ему карой за дерзость. И в запальчивости проговаривается: «Не желай той ночи, когда народы истребляются на своем месте» (современный перевод Десницкого предлагает вариант «Зря ты мечтаешь о той ночи…»; Септуагинта и славянский текст звучат еще определеннее: «не привлецы нощи, еже взыти людем вместо их», «не зови эту ночь»). О чем говорит Елиуй? Что это за ночь суда, когда целые народы сметаются с лица земли? Елиуй, собственно, имеет в виду слова Иова, когда тот требует открытого суда над собой. В ночь суда погибнут целые народы, и как устоять тогда одинокому Иову? Для Елиуя личность человека не много значит, вот он и предупреждает Иова об опасности суда. Но если в ночь суда Бог уничтожает народы, на замечая отдельных людей, то чего стоят все заклинания Елиуя о Его справедливости?

Может быть, здесь мы становимся свидетелями переломного момента в развитии библейского персонализма, когда в результате проповеди пророков представление о Боге – Владыке народов сменяются вестью о Боге – Избавителе каждого человека. Но самое главное: «ночь, когда сметаются народы», звать которую Елиуй не рекомендует Иову, в пророческих книгах называется Днем Господним, который «мрак, а не свет» – Днем прихода Христа Спасителя. Суть всей речи Елиуя в этом: «не зови Христа». И цена его словам соответствующая.

Иов 37

Как красиво звучит в устах Елиуя гимн всемогуществу Божьему, и каким кошмаром заканчивается его речь! Бог, повелевающий стихиями – кто может противостать Ему? Все, происходящее на земле, снег и зной, дождь и сияние солнца – все в руке Божьей, во всем видит человек проявления Его могущества. Это так; от века стихии проповедуют славу Божью, и человек не перестает удивляться этому. Эта возможность увидеть десницу Всевышнего за всем, что нас окружает – великий дар, за который нам следует всегда благодарить Бога. Апостол Павел говорит в Послании к Римлянам, что этот дар дан всем, даже язычникам. Гимн Елиуя тоже прославляет Бога, могущество Которого явлено в творении.

Но Елиуй говорит все это, имея в виду, что Бог – там, в небесах. Он занят чудными делами, Он управляет Вселенной и устанавливает равновесие облаков. «Знаешь ли ты, как Бог делает все это», – спрашивает он Иова. Бог непостижим, и взывать к Нему, как к Личности, для Елиуя бессмысленно. С сарказмом он вопрошает Иова: «научи нас, что сказать Ему?» С Кем хочет говорить Иов, Чьего ответа он добивается? Бога не видно, и вместе с друзьями Иова Елиуй насмехается над Иовом: «мы в этой тьме ничего не можем сообразить».

Следующая фраза Елиуя звучит по-разному в разных переводах; Септуагинта и следующие ей версии расходятся здесь с еврейским текстом. Два ключевых аспекта характеризуют смысл этих слов Елиуя. «Кто сказал, что сказанное доносится Ему?», как выражается Синодальный перевод. Елиуй не просто сомневается в том, что Бог слышит человека; скорее, он уверен в обратном. «Кто с Ним заговорит – погибнет», передает ту же фразу перевод Десницкого (примерно так же выражаются Вульгата и ряд европейских переводов). Елиуй считает, что Бог слишком велик, чтобы диалог с Ним был возможен. Ослепительное сияние славы Божьей, которое воссияет, как солнце среди туч, невыносимо для человека. «Мы не постигаем Его», говорит Елиуй; поэтому остается только верить в Его праведность и трепетать, довольствуясь жалкими богословскими объяснениями происходящего в жизни.

Иов 38:1-21

Наверное, когда книгу Иова читаешь впервые, поворот сюжета в 38-й главе кажется неожиданным и поражает читателя. Но не меньшее впечатление он производит и когда читаешь ее вновь и вновь, когда ждешь этого момента, и хочется пролистать многословные речи Елиуя и друзей Иова, чтобы скорей дойти до 38-й главы. Наконец, это произошло: Бог ответил Иову!

Вспомним, только что Елиуй доказывал, что Бог непостижим и далек, и диалог с Ним невозможен и опасен для жизни. Друзья возмущались Иовом, который просил Бога ответить Ему, сказать ему хоть что-нибудь. Иов же упорно верил и молил Бога быть не только Судьей, но и Изабвителем. Нет, это невозможно, говорили друзья, требовать, чтобы Бог разговаривал с тобой – кощунство. Бог прав и всемогущ, и человек не должен требовать у Него объяснений. Но Бог – ответил, и этим посрамил всех клевещущих на Него.

Бог ответил Иову, и значит – Ему небезразличен вопль страдальца. Бог не покинул Иова, и не со стороны смотрел Он на его мучения. Иов, и всякий человек, нужен Богу, и Всемогущий нисходит до разговора с Ним.

Даже грозные слова Бога, обращенные к Иову, звучат как победные трубы, возвещающие торжество веры. «Кто сей, омрачающий провидение словами без смысла?» – звучит глас Божий из бури. Господь упрекает Иова за его сомнение – за то, что вера Иова недостаточно радикально отличалась от богословия его друзей. Как Отец, Он наставляет Иова, и гимн красоте и величию творения уже не звучит здесь фальшиво, как в предыдущих главах.

В уста Господни автор книги вкладывает гимн величию Творца, так же, как и не раз вкладывал его в уста друзей Иова. Те говорили: Бог велик, и не пытайся говорить с Ним и понять Его. Здесь Господь говорит о величии, которое еще больше: Он настолько велик, что в Его сердце есть место любви и состраданию. Более того, масштаб творческих сил Вседержителя становится в заключительной части книги мерилом величия Его любви и Его сострадания.

В этом – главный смысл слов Господних. Но каждый стих 38 и следующих глав поражают и собственной красотой. Эти слова прекрасны, как прекрасны детали грандиозной картины. Удивителен и очень важен для читателя оттенок легкой иронии, с которой Господь обращается к Иову: как контрастирует он с мрачными рассуждениями друзей Иова! «Где был ты, когда Я полагал основания земли?» – спрашивает Господь Иова, – «давал ли ты когда в жизни приказания утру и указывал ли заре место ее?». Нет, конечно, очевиден ответ на риторические вопросы. Где был Иов, когда Бог полагал основания земли? В замысле Бога, в Его сердце – вот где был Иов. Иов не может объяснить всего того, о чем спрашивает его Господь, да и едва ли это в самом деле требуется. Он – часть творения, о котором печется Творец. И он не оставлен Творцом на произвол судьбы, он не выпал из замыслов Господних. Поэтому ответ Божий наполнен для Иова и читателя удивительной радостью. Автор книги наполняет свой гимн тем, что он сам называет «общим ликованием утренних звезд» – светом чистого и прекрасного мира, в котором Бог слышит человека и отвечает ему.

Иов 38:22-41

Поэма о красоте творения и величии Творца, которую автор книги Иова помещает в 38-й главе в качестве речи Самого Творца к Иову, в сущности, является своеобразным апологетическим рассуждением о дистанции между человеком и Богом. Масштабы тварного мира поражают; нельзя не обратить внимание, что автор включает в творение и звезды, и стихии, и духовную сферу человека. Здесь нет свойственного примитивной религиозности обожествления твари. Созвездия движутся в недосягаемой высоте по велеинию Бога; дождь, жизненно важный в жарком климате Палестины, изливается на землю по Его воле; мудрость в сердце человека тоже даруется Им. Все эти явления, бесконечно превосходящие самого человека, свидетельствуют о громадности Того, Кто сотворил все это.

И все же, разговор об этом ведут не друзья Иова, такие же люди, как он. Сам Бог, управляющий небесами и повелевающий светом и тьмой, говорит с Иовом. Сам Бог, видящий недоступное человеческому глазу, Бог, по сравнению с Которым человек лишь малая песчинка в гигантском мире, обратился к страдающему Иову. То, что так возмущало друзей Иова и Елиуя – непочтительность вопрошания Иова, вызванная силой его боли, – не стало препятствием для Самого Бога. Друзья Иова полагали, что величие Творца требует подобострастия, как требовали его горделивые восточные царьки. Но Бог оказался выше этого – и человечнее, если так можно сказать о Боге.

Собственно говоря, этот гимн говорит о почти очевидных вещах. Если только человек не утратил способность видеть в природе грандиозную красоту и удивляться ей, вывод о величии Творца рождается сам собой. Значительно глубже не столь очевидное утверждение о тварности разума, содержащееся в 36 стихе. Это важный аспект библейского представления о человеке. Этот стих очень по-разному передается разными переводами Библии, но суть всех версий сходна. Сила разума, благодаря которой человек обрел перевенствующее положение в творении, мудрость сердца, благодаря которой разум ведет человека к жизни – это дар Божий. Дар вечности в сердце человека, как называл его Экклезиаст.

В силу этого откровения рационалистические построения друзей Иова оказываются несостоятельными, так как произведения тварного разума не могут соответствовать масштабам Своего Творца. Не на путях рассуждения, но в откровении и любви, в подлинной радости и подлинном страдании может человек найти Непостижимого; не друзьям Иова, но лишь самому Иову отвечает Он.

Иов 39:1-18

Обнаруживая поразительное знание живой природы, автор книги Иова воспевает ее красоту как проявление величия и непревзойденной силы Творца. Обширность гимна, составляющего 38-ю и 39-ю главы и продолжающегося еще и в двух последующих главах книги, необходима автору для того, чтобы показать масштаб творения, огромность великих и славных дел Божьих.

Все живые существа в своем многообразии, красоте и непохожести друг на друга находятся в руках Божьих. Он управляет их жизнью, как и движением светил. «Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего» (Матф.10:29), говорит об этом Господь Иисус Христос. Автор книги Иова своими средствами тоже утверждает подвластность Богу всего тварного мира. Это важно, потому что Бог говорит обо всем этом Иову, тому самому Иову, который жаловался на то, что он забыт Богом. Пусть автор книги не говорит, как Христос, что человек в глазах Божьих много важнее малых птиц – собственно, говорить это имеет право лишь Сам Господь. Тем не менее очевидно, что человек, если и не лучше, то, во всяком случае, не хуже тех творений, чья судьба всегда в руках Вседержителя. Таким образом Господь косвенно отвечает на скорбь Иова. С этим аспектом ответа Божьего важно сопоставить слова, сказанные Самим Богом через Второисайю примерно за полтора столетия до написания книги Иова: «Забудет ли женщина грудное дитя свое, чтобы не пожалеть сына чрева своего? но если бы и она забыла, то Я не забуду тебя» (Ис.49:15).

Кроме того, огромность творения, которое описывает автор книги Иова, характеризует масштаб замысла Творца. Чудные и необъяснимые детали находит он в природе, и все они свидетельствуют о том, что Бог в Своей премудрости властвует над всем миром и назначает место и цель всякой твари. И снова подразумевается, что все это может быть отнесено и к человеку, а значит – и к Иову. «Для чего Ты вывел меня из утробы», горько вопрошал Иов в начале книги. В сущности, это было сетование в форме риторического вопроса; то же самое Иов выражал и словами «лучше было мне не родиться». Это не просто поэтическое выражение; аналогичные размышления можно найти и у Экклезиаста. Вероятно, пессимизм подобного рода был характерен для послепленной эпохи. Но в своем ответе Иову Господь говорит о том, что цель и уникальное место есть у каждой твари, в том числе и у человека. Здесь мы встречаем пример внутрибиблейской экзегезы, потому что автор книги осмысляет и толкует здесь Откровение, вошедшее в Моисеево предание в форме рассказа о сотворении мира и человека. Пусть Господь не говорит здесь о том, для чего Он сотворил Иова; в контексте книги, как и в контексте реальной жизни, решающее значение имеет именно факт, что такая цель существует и известна Богу. Здесь, вольно или невольно, автор указывает на радикальное отличие человека от живой природы. Замысел Божий о тварях может быть определен и сформулирован (адекватность такой формулировки не имеет в данном случае принципиального значения). Замысел Божий о человеке всегда существует – но всегда определяется отношениями между ним и Богом, и потому не может быть раз и навсегда сформулирован.

Иов 39:19-35

В заключительной части поэмы о могуществе Творца автор книги Иова говорит о силе сотворенных Богом существ, о конях и хищных птицах. Сила коня и точность орла – показатель необычайной жизненной силы всего творения, по сравнению с которой возможности человека весьма незначительны. Главная тема этих стихов – преобладающая сила Творца; в следующей главе речь пойдет об этом вновь, с еще большей ясностью.

Конечно, дело не в том, что Бог пугает Иова Своей силой – для чего бы еще пугать Иова, который придавлен всеми свалившимися на него бедами? Но в контексте книги принципиально, исключительно важно, что никто и ничто не превосходит Творца силой и могуществом. Никто и ничто не могло заставить Его ответить Иову, во всяком случае, ничто из тварного мира. Причина, по которой Бог столь неожиданно для читателя обращается к страдальцу – в Самом Боге, и по сравнению с этим экстенсивное описание грандиозности творения отступает на второй план. Могущество Творца оказывается совсем иным, чем знакомое человеку могущество мелких восточных владык. Те пытаются возвыситься, унижая подданных и требуя, чтобы к ним обращались не иначе, чем лежа лицом в пыли. Бог свободен от этого комплекса владычней неполноценности; он разговаривает с Иовом, потому что вопль страдающего внятен Ему.

Здесь скрывается некоторая тайна: свободно, без принуждения, Бог отвечает Иову потому, что Ему понятно и важно то, о чем говорит Иов – поэтому, по мысли автора книги, Его, если так можно выразиться, интересует сам Иов и предмет разговора. Автор не берется помыслить о том, почему взгляд Всемогущего обращается к страданию. Человеческая мысль, религиозная и философская в первую очередь, упорно настаивает на бесстрастности Божества, на том, что Ему Самому страдание глубоко чуждо по Его природе (как мы ее себе представляем). Это явление характерно едва ли не для всех религий (христианские мыслители здесь не исключение); весьма вероятно, что оно объясняется психологическими причинами. Человек ищет для себя некую область рая, где он мог бы надеяться расстаться со своим страданием, и поэтому ему с логической точки зрения важно утвердить apathia, бесстрастность в области божественного. Но книга Иова, как и многие иные библейские тексты, несет в себе откровение о том, что Бог сострадателен, что боль утраты, мука неразделенной любви и скорбь отнимаемой жизни знакомы Ему: Бог понимает, о чем кричит Иов.

Обращает на себя внимание, что Господь Иисус цитирует эту главу книги Иова в беседе с учениками о конце света, происходившей на Елеонской горе. Конечно, нельзя исключить, что Христос говорит «где труп, там соберутся и орлы» лишь потому, что Он мыслит библейским языком, и эта цитата приходит Ему на память. Это может свидетельствовать для нас о боговдохновенности текста, написанного автором книги Иова. Но может быть, Христос в беседе на горе Елеонской вспоминает книгу Иова не только текстуально: Он говорит о замысле Божьем, превозмочь который человек не в силах.

Весьма существенно, что Иов в смирении «полагает руку на уста свои» и отказывается отвечать на слова Господни. Многие из нас, обрадовавшись представившейся возможности, стали бы судорожно перечислять свои претензии и просьбы. Для Иова же важно только одно: его судьба не выпала из рук Вседержителя.

Иов 40:1-41:2

Вторая речь Бога к Иову продолжает первую, но в ней появляется новый важный аспект. В сущности, весь текст 40-й и 41-й глав посвящен преимущественно описанию бегемота и левиафана – зверей, наиболее поражавших воображение автора. Сила творений вновь является здесь указанием на далеко превосходящую мощь Того, Кто сотворил их. Зачем же Бог говорит об этом, какую весть влагает вдохновенный автор в уста Господни?

40-я глава начинается повторным призывом Бога к Иову встать пред Ним и ответить за дерзновенное требование суда. Господь предлагает Иову предъявить свою силу, совершить великие и славные дела – а сила Самого Бога явлена в описанных далее удивительных тварях. Центральным здесь является 9-й стих: «тогда и Я признаю, что десница твоя может спасать тебя». Речь идет о спасении, которое, конечно, недостижимо для человека. Своими силами, показать которые Бог с некоторой иронией предлагает Иову, Иов не может спасти себя (надо сказать, впрочем, что Иов в книге пророка Иезекииля перечислен в ряду тех праведников, кто мог бы своей праведностью спасти – но только самого себя).

Итак, спасение не под силу человеку, Иову в том числе. Пример Иова здесь важен потому, что Иова, очевидно, есть от чего спасать. Как мы говорили ранее, положение Иова во всем сходно со смертью; по замыслу автора книги, Иов почти умирает – и делится с читателем своими страданиями. Бог же, как это наглядно показывает текст 40-й главы, несравненно сильнее Иова, и любого человека. Он силен осудить и уничтожить Иова – но не этот очевидный факт занимает автора. Важно, что если кто и силен спасти Иова, то это только Бог, равного Которому нет. Таким образом, разговор о превосходящем могуществе Бога вводится автором не для того, чтобы окончательно раздавить изнемогающего Иова, но чтобы дать ему некую таинственную надежду.

Иов 41:3-26

Заключительная часть слов Господних к Иову содержит красочное описание дракона, от жара которого закипают морские глубины. Впрочем, распространенное толкование утверждает, что речь идет о крокодиле – этот зверь, которому поклонялись египтяне, казался иудеям мощнейшим из тварей. Скорее всего, египетское обожествление крокодила было для автора важным аспектом. 17-й стих, в Синодальном переводе звучащий «когда он (крокодил) поднимается, силачи в страхе», с большим основанием должен звучать «страшатся его появления даже боги». Таким образом, сила Творца, сотворившая крокодила и превозмогающая его распространяется и на языческих богов, которые тем более ничто перед десницей Всемогущего.

Наиболее существенными в 41-й главе являются 2-й и 3-й стихи, в которых Господь провозглашает Свою неподвластность ничему и никому в мире. Несмотря на некоторые различия в переводах, относящих часть текста этих стихов к силе не Господа, а крокодила, заключительная мысль выражена вполне однозначно. «Все под небесами – Мое», говорит Господь. И снова важно обратить внимание, что это – ответ на сетования Иова, на его скорбь о том, что он отринут от руки Божьей. Все, в том числе и судьба Иова, принадлежит Богу. Нет ничего, что могло бы противостоять управляющей миром силой Творца; следовательно, если в жизни Иова и произошло все то, что произошло, – тем не менее, судьба его по-прежнему в руках Божьих.

Господь не дает Иову ответа по существу; более того, Он даже не утверждает, что такой ответ существует. Казалось бы, можно было бы сказать хотя бы о том, что Иов страдает потому, что сделался участником борьбы Бога с сатаной, клеветавшим на Бога и на Иова. В сущности, роль Иова выглядела бы вполне почетной… Но Бог не говорит ничего этого; для автора книги Иова сочинять и вкладывать в уста Господни ответы подобно рода означало бы пытаться рационально изъяснять тайну – но автор слишком мудр для этого. Таким образом, суть ответа Господа – в самом ответе, в том факте, что Иов не забыт Им.

Иов 42:1-9

Ответ Бога Иову исключительно точен; заключительные слова Иова говорят о том, что именно в этом он и нуждался. Он признает правдой все слова Господни, и восклицает, что сам не понимал того, что говорил. Более того, Иов заявляет, что его желание проникнуть в тайну замысла Божьего было нелепостью, продиктованной, как кажется Иову, недостатком доверия. Поразительное смирение Иова перед тайной – важный урок, который преподносит автор книги читателю. На фоне друзей Иова и Елиуя, утверждающих (особенно Елиуй), что они все понимают, отказ Иова от своих попыток постичь Непостижимого весьма знаменателен. Ведь именно Иов удостоен беседы с Богом, к нему обращается Господь.

Встреча Бога с Иовом столь непосредственна, что Иов говорит, что он увидел Бога своими глазами. Весь предшествовавший текст книги свидетельствует, что такая непосредственная встреча происходит благодаря предельному доверию человека и предельной открытости перед Богом. Оказывается, все то, что в речах Иова казалось его друзьям сомнением и недоверием, не было таковым – ведь Иов говорил свои дерзновенные слова не кому-нибудь, а Самому Богу. Его, ставшего для Иова Обвинителем и Судьей, он просил быть и его Заступником – и не обманулся.

Формально Иов не получил ответа на свои вопросы, но он обрел нечто гораздо большее: Бог обратил на него Свой взгляд. И поэтому Иов «отрекается и раскаивается в прахе и пепле», отказывается от своих вопросов. Так нередко бывает в подлинной встрече человека с Богом: не то, чтобы человек получал ответы на свои вопросы – скорее, сами вопросы отпадают.

Финал книги обнажает одну из ее главных тем, так и не прозвучавших в ней в явном виде. Вся драма Иова и вся его дискуссия с друзьями говорит о близости Бога к страдающему человеку и о том, что десница Господня «не сократилась на то, чтобы спасать, и ухо Его не отяжелело для того, чтобы слышать» (Ис.59:1). Для читателя в общем контексте Откровения важно, что Бог не столько объясняет страдание и смерть (которой Он не сотворял (Прем.Сол. 1:13), сколько обращает взгляд вопрошающего вперед, к спасению. Едва ли вообще возможно объяснить иррациональное; тем менее вероятно, что разум человека способен понять возможный ответ. Гораздо важнее, что Бог, вместо содержательного ответа, предлагает человеку выход из страдания и смерти, подобный исходу из египетского рабства.

Иов 42:10-17

В эпилоге автор книги еще раз подчеркивает, что доверие и открытость Иова несравненно угоднее Богу, чем немощные попытки его друзей оправдать Бога. Бог не нуждается в добровольцах, преграждающих другим доступ к Лицу Его. Поэтому в эпилоге говорится о том, что друзья говорили о Боге не так верно, как Иов. Обратим внимание на это, ведь суть речей друзей Иова заключалась в том, что Бог насылает страдания, чтобы наказать и воспитать человека. Именно эту точку зрения, оправдывающую сам факт существования страдания и смерти, находящую им некоторое место в мироздании, отвергает Господь. Смерти не должно быть места в мире, и именно она – «последний враг» (1 Кор. 15:26), против которого ополчается Бог.

Богословская позиция автора книги Иова была бы неполной, если бы он не включил в эпилог последний раздел, в котором Иов обретает вдвое против того, что он утратил. Конечно, это изображается весьма символически; нельзя обрести здоровья вдвое больше прежнего здоровья; тем более нельзя возместить утрату близких. Однако автор не предлагает решения проблем, о которых Сам Бог говорит пророкам вещи, которые они с трудом могут вместить. Автор лишь изображает возмещение того, что можно возместить. В первую очередь этим говорится о том, что земное и тварное благополучие – непостоянно и зыбко; в этом автор книги солидарен с Экклезиастом. Но, кроме того, дети и друзья, имущество и здоровье – все это символы жизни, которая основывается только на доверии к Богу и устремленности к Нему.